Шимун Врочек 
Зов Лавкрафта

Война-56 – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67798875
«Зов Лавкрафта / Шимун Врочек»: Эксмо; Москва; 2022
ISBN 978-5-04-170786-6
Аннотация

1956 год. В районе Северного полюса пропадают подводные лодки. Люди по всему миру сходят с ума от страшных снов. Древнее и ужасное существо просыпается в ледяных глубинах океана.
В происходящем пытаются разобраться советский капитан Синюгин, бывший командир роты спецназа, и Шон Коннери, агент британской разведки с правом на убийство.
Новый роман писателя-фантаста Шимуна Врочека, сочетающий в себе элементы альтернативной истории, боевика и хоррора.
«Война-56. Зов Лавкрафта» – первая книга цикла.
Конец света в натуральную величину, или когда атомная бомба – наш единственный шанс на выживание.
Книгу оценят по достоинству любители творчества таких авторов, как Том Клэнси, Г.Ф. Лавкрафт и Юлиан Семенов.
Лавкрафт прав – Ктулху существует.

Шимун Врочек
Зов Лавкрафта

© Врочек Ш., текст, 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Бобби перегнулся через стойку, чтобы его никто не слышал. 
– Вы только не шарахайтесь, – сказал он. – Пусть вас не смущает размах. Нужно дерзать, Том. Давайте напишем с вами конец света. – Он выдержал паузу. – В натуральную величину. 
– Ого. 
– Ничего не «ого». Вот слушайте. 
Эрнест Хемингуэй, «Острова в океане»

Убедитесь в том, что велосипед подходит вам по размеру. 
Убедитесь в том, что вы умеете управлять велосипедом. 
Перед остановкой убедитесь в том, что у вас свободна хотя бы одна нога. 
Руководство по эксплуатации велосипеда

Пролог
Высокий прыжок

Охренеть можно, думает старшина второй статьи Григорьев, глядя на гранату, которая только что (прям, блин, щас!) выкатилась к его лицу. Граненая шишка, металлический шар в геометрически правильной фасовке каналов, лежит на расстоянии вытянутой руки: в принципе, можно дотянуться и прижать рычаг – только толку, увы, никакого. Насколько помнит старшина, а помнит он обшарпанный стенд с плакатом: граната ручная Ф‐1, вскрытая по оси симметрии; кольцо, пороховой заряд, рычаг, выдернуть и прижать, радиус поражения двести метров, надпись химическим карандашом «Костя – дегенерат» и стрелка к запалу, похожему на зеленый член в разрезе, – у него осталось секунды три. Потом долбанет так, что мало не покажется.
Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет. Это еще не граната. Это означает, что железная коробка, по недоразумению именуемая подводной лодкой «К‐3», опять задела край полыньи легким корпусом.
Правее Григорьева в ожидании кровавой бани лежит «тарищ адмирал флота». Лицо у него белое, как простыня на просушке. Он выдыхает пар и смотрит. Видно, что перспектива превратиться в тонкий слой рубленого мяса, равномерно размазанный по отсеку, прельщает его не больше, чем простых матросов.
Судя по комплекции товарища адмирала – фарш будет с сальцом.
Григорьев еще немного думает, потом подтягивает свои семьдесят килограммов на руках и укладывает животом на гранату. Еще один способ почувствовать себя полным идиотом. Граната упирается в желудок, холодит брюшные мышцы – это действует как слабительное. Старшина сжимает задницу, чтобы не обделаться. Страшно до чертиков. Почему-то, как назло, ничего героического в голову не приходит, а из хорошего вспоминается только белый лифчик, обшитый гипюром. Дальше лифчика воображение не заглядывает, хотя явно есть куда. Обидно.
Один, считает старшина.

237 дней до

– Страшно, товарищ адмирал. У них лица живые.
До Васильева не сразу доходит.
– Что?
В трюме подлодки пляшут лучи фонарей. Маслянисто-черная жижа хлюпает под ногами – воды не так много, видимо, экипаж успел задраить поврежденные отсеки и умирал уже от удушья.
Семь лет. Васильев идет за лейтенантом, который говорил про лица. Пропавшая без вести «С‐18». Лодка в открытом море получила отрицательную плавучесть и легла на дно – если бы не это, у моряков оставался бы шанс. Всплыть они не смогли, хотя насосы главных цистерн еще работали и электроэнергия была. Проклятое дно держало, как присоска.
– Товарищ адмирал!
Луч фонаря выхватывает из темноты надпись на столе. Царапины на мягком алюминии сделаны отверткой – она лежит рядом.
«Будь прокляты те, кто научил нас пользоваться ИДА».
Рядом сидит, прислонившись к койке, человек в черной робе. На нем аппарат искусственного дыхания. Теперь адмирал понимает, что означает надпись. Лодку нашли спустя семь лет после гибели – а неизвестный матрос до последнего ждал спасения. Они стучали в переборки, чтобы подать сигнал спасателям. Они пытались выйти через торпедные аппараты. Глубина почти триста метров – значит, шансов никаких. Но они продолжали надеяться – и продлевали агонию.
Если бы тогда, в пятьдесят втором, лодку удалось найти, думает Васильев. Черт.
Ничего. Не было тогда технических средств для спасения экипажа «С‐18». Ее и сейчас-то удалось поднять с огромным трудом, чуть ли не весь Северный флот подключили…
Под ногами плещется вода с дизтопливом и нечистотами. Адмирал прижимает платок к носу.
«Будь прокляты те…»
Лейтенант резко останавливается – Васильев едва не втыкается ему в спину.
– Что?
Лейтенант присаживается на корточки и переворачивает очередное тело. Светит фонарем. Потом лейтенант смотрит вверх, на Васильева, и говорит:
– Видите, товарищ адмирал?
Васильев смотрит и невольно отшатывается.
Молодой безусый матрос – из какой-то русской глубинки. Русые волосы в мазуте. Адмирал чувствует дурноту: матрос уже семь лет как мертв, но у него розовое лицо с легким румянцем и никаких следов тления.
Он выглядит спящим.

146 дней до

Подводникам положены жратва от пуза и кино пять раз в неделю. А еще им положено отвечать на идиотские вопросы начальства.
– Объясните мне, мать вашу, как можно погнуть перископ?!
– Легко, – отвечает командир.
Григорьев, наделенный сверхчеловеческим чутьем, делает шаг назад и оказывается за колонной. Это перископ в походном положении. Отсюда старшина все видит и слышит – или ничего не видит и не слышит, в зависимости от того, как повернется ситуация. Судя по напряженным спинам акустика и радиста, они пришли к такому же решению.
– Так, – говорит Васильев и смотрит на капитана Меркулова. Старшину он не замечает.
– Я понимаю, – ядовито продолжает адмирал, – что вам перископ погнуть – нефиг делать, товарищ каперанг. Но мне все же хотелось бы знать, как вы это провернули?
– Очень просто, – говорит Меркулов невозмутимо. Потом объясняет товарищу адмиралу, что наши конструкторы, как обычно, перестарались. Заложенные два реактора (вместо одного, как у американцев на «Наутилусе») дают избыточную мощность, и лодка вместо расчетных 25 узлов подводного хода на мощности реактора 80 % выжимает все 32.
– Разве это плохо? – говорит Васильев.
– У вас есть автомобиль, товарищ адмирал?
Васильев выражает вежливое недоумение: почему у представителя штаба флота, заслуженного подводника, члена партии с тысяча девятьсот тридцать девятого года, не должно быть автомобиля?
– Представьте, товарищ адмирал флота, – говорит Меркулов, – стоите вы на переезде, и тут слева приближается гул, который переходит в рев, свист и грохот, а потом мимо вас на скорости шестьдесят километров в час проносится черная «дура» длиной в стадион и массой под четыре тыщи тонн.
Старшина Григорьев стремительно опупевает, но изображает невидимку. Этот спектакль покруче любого кино, и ему не хотелось бы лишиться места в первых рядах.
– Представили, товарищ адмирал? – спрашивает каперанг Меркулов. Васильев молчит, видимо, у него не такое живое воображение. «Ночевала тучка золотая, – некстати вспоминает старшина, – на груди утеса-великана».
На чело утеса-великана наплывает что-то явно тяжелее тучки. Такой грозовой фронт, что адмирал выглядит черным, как угнетенные жители колониальной Африки.
– Имеете в виду вашу лодку? – говорит адмирал наконец. Он уже произвел в уме нехитрые подсчеты, и все складывается: скорость тридцать узлов, длина больше ста метров и соответствующее водоизмещение. Не надо быть Эйнштейном, чтобы угадать в черной «дуре» лодку проекта 627.
– Имею в виду товарный поезд, товарищ адмирал флота. А теперь представьте, что ваша «Победа» высунула морду на рельсы… Вот поэтому перископ и погнули, – заканчивает Меркулов.
Даже школьного образования Григорьева достаточно, чтобы понять – какой-то логической сцепки тут не хватает. И тем более понимает это адмирал Васильев, у которого за плечами военно-морская академия. И вообще, этот каперанг его достал.
– Не понял, – говорит адмирал сухо.
– Вода, – объясняет Меркулов. – Поверхность. Я приказал поднять перископ, чтобы не идти вслепую. А удар на скорости оказался очень сильным, его и согнуло… Потом еле выпрямили, чтобы погрузиться. Эх, надо было делать запасной, как у американцев.
Каперанг говорит про «Наутилус» – первую подводную лодку с атомным реактором. Американцы успели раньше, еще в пятьдесят пятом. В том же году вышло постановление Правительства о создании советской субмарины с ядерным двигателем. Но только сейчас, спустя четыре года, «К‐3» вышла на ходовые испытания. Первый советский атомоход.
Кстати, у «Наутилуса» действительно два перископа.
Зато можно сказать, что у Меркулова единственный профессиональный экипаж на весь Союз. Несколько лет подготовки – сначала на берегу, при Обнинской атомной станции, потом на макете лодки, а дальше на живой «К‐3», на стапелях и в море. И никаких сменных призывов. Впервые на флоте весь экипаж набран по контракту – одни сверхсрочники и опытные матросы. Меркулов костьми лег, но выбил.
Проблем, конечно, все равно выше крыши.
Например, этот Васильев, больше известный как Дикий Адмирал. Приехал смотреть результаты ходовых испытаний.
Ну что ж, каперанг Меркулов может результаты предоставить.
На скорости выше пятнадцати узлов гидролокатор бесполезен.
На скоростях выше двадцати узлов от вибрации болят зубы и выкручиваются болты.
На скорости тридцать узлов появляется турбулентность, про которую раньше на подлодках и не слыхали. Зато американские противолодочные корабли теперь «К‐3» не догонят – силенок не хватит. Зато нас слышно на весь Мировой океан.
И вот тут мы погнули перископ, говорит Меркулов.
– Еще «бочки» эти дурацкие текут постоянно, – продолжает каперанг. Слушай, Дикий Адмирал, слушай. – На них уже живого места нет.
«Бочки» – это парогенераторы. Система трубопроводов первого и второго контуров реактора. Под высоким давлением «бочки» дают течь, уровень радиации резко идет вверх. Появляется аварийная команда и заваривает трубы. И так до следующего раза.
«Грязная» лодка, говорит Меркулов.
– А потом мы открываем переборки реакторного отсека, чтобы снизить в нем уровень радиации.
– Черт, – говорит адмирал. У него в глазах потрескивают миллирентгены. Васильев нервничает. – И получаете одинаковое загрязнение по всей лодке?
– Совершенно верно, – спокойно отвечает командир «К‐3». – Ну, на то мы и советские моряки.

43 дня до

В кают-компании тепло и пахнет хорошим коньяком. Стены обшиты красным деревом, иллюминаторы в латунной окантовке. Мягкий свет плафонов ложится на стол, покрытый белой скатертью, и на мощный красивый лоб главнокомандующего ВМФ.
Главнокомандующий хмурится и говорит:
– Я сам командовал кораблем и прекрасно знаю, что ни один командир не доложит об истинном положении вещей. Если ему ставят задачу, он будет выполнять ее любыми правдами и неправдами. Поэтому ты, Меркулов, молчи! О готовности лодки послушаем твоих офицеров.
А что их слушать, думает командир «К‐3», каперанг Меркулов. Мы тоже не дураки. На полюс идти надо, так что – пойдем. Лодка к походу готова. А говорить о неисправностях – только лишний раз подставляться… Выйдешь в море на нервах, да еще и ни черта не сделав.
Меркулов выслушивает доклады своих офицеров – на диво оптимистичные. Лодка готова, готова, готова.
Главнокомандующий расцветает на глазах. Как розовый куст в свежем навозе.

15 дней до

В надводном положении лодка напоминает серого кита: шкура пятнистая от инея, морда уродливая, характер скверный. Чтобы волнением не болтало, лодка принайтована тросами. Вокруг лодки – суровая северная весна: лед, ветер и черная гладь воды.
На китовой шкуре суетятся мелкие паразиты. Один из паразитов, тот, что повыше, вдруг открывает рот и поет, выпуская клубы пара:

До встречи с тобою, под сенью заката 
Был парень я просто ого-онь. 
Ты только одна-а, одна виновата, 
Что вдруг загрустила гармо-онь. 

У паразита – сильный наполненный баритон. С видимым удовольствием он повторяет припев:

Ты только одна-а, одна виновата, 
Что вдруг загрустила гармонь .

– Кто это? – спрашивает Меркулов. Они со старпомом стоят на пирсе, наблюдают за погрузкой и курят. Бледный дым, неотличимый от пара, улетает в серое небо.
– Не знаю, – говорит кап-три Осташко. – Эй, Григорьев! – Старшина оборачивается. – Кто это поет, не знаешь?
Григорьев знает, но отвечать сразу – отдавать по дешевке. Младший командный состав должен знать себе цену. Поэтому старшина прикладывает руку к глазам, долго смотрит (но не так долго, чтобы командир устал ждать), потом изрекает:
– А, понятно. Это каплей Забирка, из прикомандированных. Он вообще худущий, соплей перешибить можно, но голосяра – во! Ну, вы сами слышали, товарищ капитан…
И продолжают слышать, кстати.

Весенние ветры умчались куда-то, 
Но ты не спеши, подожди, 
Ты только одна… 

– Спасибо, старшина. Можете идти.
– Есть.
Они выпускают дым, снова затягиваются.
– Что-то «пассажиров» мало, – говорит командир задумчиво. – Всего один остался. Куда остальные делись, интересно?
– Саша, так тебя это радовать должно! – не выдерживает старпом. Он знает, как Меркулов относится к штабным бездельникам, которые идут в поход за орденами и званиями. Обычно таких бывает до десятка. Они первые у котла, у «козла» и у трапа на выход при всплытии. Остальное время «пассажиры» дохнут со скуки и режутся в карты.
– Должно, а не радует, – говорит Меркулов. – Пассажиры, Паш, – они как крысы, у них чутье звериное. Значит, в опасное дело идем. Или какая-то херня в море случится. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Так что, Паша, будь другом – проверь все сам до последнего винтика. Что-то у меня на душе неспокойно.
– Сделаем, командир.
Еще одна затяжка.
– Товарищ командир, смотрите! – вдруг кричит Григорьев издалека и на что-то показывает. Командир со старпомом поворачиваются. Сперва ничего не понимают. Потом видят, как по дорожке к пирсу, торопясь и оскальзываясь, спускается офицер в черной флотской шинели. В свете дня его обшлага отсвечивают тусклым золотом. Что-то в офицере есть очень знакомое – и не очень приятное.
– Это Дикий Адмирал, – узнает старпом наконец.
Пауза.
– Накаркали, – говорит Меркулов с досадой и сплевывает.

14 дней до

Дикому Адмиралу никто особо не рад. Он это чувствует и начинает злиться. А когда начальство злится, оно ищет повод придраться, наорать, наказать и тем самым утвердить собственное эго.
– Что это было? – спрашивает Васильев мягко и зловеще.
Но, в общем-то, не на того нарвался. Командир электромеханической боевой части инженер-капитан второго ранга Волынцев Борис Подымович. Заменить его некем, поэтому «механик» откровенно наглеет:
– Внеплановая дифферентовка, товарищ адмирал.
Врет в глаза, сукин кот, думает Меркулов, но молчит. Сзади раздаются смешки, которые тут же стихают. Вообще-то, механик на самом деле дал маху, но адмиралу об этом знать не обязательно. Подумаешь, задрали корму и накренили лодку вправо. Внеплановая дифферентовка, и пошел ты на фиг.
Васильев молчит. Этот раунд он проиграл.
Адмирал ищет, на ком бы еще сорвать злость. На глаза ему попадается вахтенный журнал, Васильев листает его в раздражении.
– Почему в вахтенном журнале бардак?! – спрашивает он наконец. – Старший помощник, это что, боевой корабль или богадельня?!
Офицеры лодки переглядываются.
– Бордель, товарищ адмирал! – отвечает старпом.
Старпому нельзя терять лицо перед экипажем. Поэтому он начинает дерзить.
– Так, – говорит Васильев зловеще.
К несчастью, кап-три Осташко забыл, что незаменимых старпомов не бывает. Сместить «механика» адмирал не может, потому что некому будет управлять механизмами и погружением, старпом же – другое дело.
Следует мгновенная и жестокая расправа.
– Записать в вахтенный журнал! – командует адмирал. – Приказываю отстранить старшего помощника Осташко от исполнения служебных обязанностей. – Адмирал очень хочет добавить «отстранить на хрен», но такое обычно не заносят в официальные документы. – Принимаю командование на себя. Обязанности старпома возлагаю на командира лодки. Руководитель похода адмирал флота Васильев… Дай, подпишу.
Неуязвимый «механик» хмыкает. Васильев смотрит на него в упор, но ничего не говорит. Сейчас адмирал напоминает хищника моря, огромную белую акулу с кровью на челюстях.
С хрустом перекушенный, старпом бьется в судорогах; потом, бледный как наволочка, уползает в угол и садится. Руки у него дрожат. Это, скорее всего, конвульсии умирающего. А ведь был хороший моряк, думает Меркулов с сожалением.
Потом открывает рот – неожиданно для себя.
– Товарищ адмирал, разрешите вопрос. Зачем нам ядерные торпеды?

13 дней до

Считается, что спиртное – лучшая защита от радиации. Поэтому лодка несет громадный запас белого сухого вина. К «алиготе» прилагаются апельсины, ярко-оранжевые, как Новый год в детском саду. На человека в день положено сто граммов – это немного. Поэтому офицеры скидываются и организуют «черную» кассу – и на эти деньги забивают холодильник в офицерской кают-компании. Чтобы водка была; и была холодная.
Меркулов смотрит на «Саратов» долгим взглядом. Потом пересиливает себя и идет в центральный. Там его уже ожидает радист.
– Получена радиограмма, товарищ командир. От главного энергетика проекта Шаталова.
– И что? – говорит Меркулов.
– «Ознакомившись с техническим состоянием «К‐3», категорически требую запретить выход лодки в море». Подпись, дата.
Меркулов усмехается.
– Поздно. Уже вышли. – Поворачивается к старпому, понижает голос: – Вот оно: высокое искусство прикрывать задницу – учись, Паша.
Через полчаса радист опять докладывает:
– Радиограмма из штаба флота. Товарищ командир, «Наутилус» вышел в море. По данным разведки: американцы готовились в дальний поход. Возможно, целью является…
Твою мать, думает Меркулов.
– Полюс? Они вроде там уже были?
– Так точно: полюс, – говорит радист. – Нам приказано: идти в боевой готовности, на провокации не поддаваться. В случае контакта с американцами действовать по обстановке. Подпись: Главком ВМФ, дата: сегодня.
Меркулов поворачивается и смотрит на Васильева. Тот нисколько не удивлен.
По обстановке значит, думает Меркулов. Что-то ты уж больно спокоен, адмирал. С нашими-то тремя торпедами.
Две обычные «Т‐5» с атомными зарядами.
И одна «Т‐15», чудовищная штука в 27 метров длиной, с водородной бомбой в две с половиной мегатонны. Эта штука проходит через три отсека и упирается в центральный пост. По замыслу конструкторов, такой торпедой можно поразить крупный военно-морской порт противника.
По данным разведки флота, таких портов во всем мире – два. Два! И ни один не имеет стратегического значения.
Тем не менее сейчас подлодка идет к полюсу с полным ядерным боезапасом. И туда же идет штатовский «Наутилус».
Забавно, думает каперанг.

5 дней до

За бортом – белое крошево; черная вода, в которой плавают куски пенопласта. Это паковый лед. Полынья напоминает суповую тарелку с широкими выщербленными краями. Григорьев ежится – ему даже смотреть на это зябко. Старшину перевели в экипаж с Черноморского флота, поэтому на севере он банально мерзнет. Хотя и родом с Урала.
Морозный воздух обжигает легкие.
Рядом стоит капитан-лейтенант Забирка – фамилия смешная, да и сам тоже, но парень хороший. И совсем не похож на «пассажира». Ребятам Забирка нравится.
Открыли люки, чтобы проветрить внутренние отсеки. Теплый радиоактивный воздух поднимается вверх; вокруг лодки клубится белый туман.
Из дверей рубки, в облаке пара, возникает Дикий Адмирал. Васильев нарочито медлит, хотя старшина видит, как в его глазах щелкают миллирентгены. Старшина вспоминает шутку времен начала службы. «А свинцовые трусы ты себе уже купил?» Некоторые ломались. Интересно, Васильев бы сломался? Адмирал отчаянно боится радиации – но пока держится и даже пьет не больше других.
Забирка сдвигается; адмирал встает к ограждению, резко вдыхает, жадно оглядывается, словно пытается надышаться чистым, без альфа- и бета-частиц, воздухом на год вперед. Ну, по крайней мере, до следующей полыньи.
Налетает ветер и сносит туман в сторону. «К‐3» покачивается под порывами.
Васильев рефлекторно вцепляется в леер.
Волнение слабое, но лодку бултыхает в полынье, как дерьмо в проруби.
– И якоря у нас тоже нет, – говорит Меркулов за спиной адмирала и исчезает в люке прежде, чем тот успевает ответить. Васильев скрипит зубами и беззвучно матерится. За последние дни отношения между проверяющим из штаба и командиром «К‐3» испортились окончательно. Старшина делает вид, что ничего не заметил.
Из-за туч выныривает солнце и освещает все, как прожектором.

3 дня до

– Акустик, пассивный режим.
– Есть пассивный режим.
Командир часами лежит на полу, смотрит в перископ. Тот выдвинут едва-едва, чтобы не задеть ледовый пласт, поэтому окуляр находится у самого пола. Меркулов ищет просвет для всплытия. Потом его сменяет старпом, каперанг выпрямляется, хрустит суставами, идет курить. Адмирал появляется в центральном посту все реже. Отсиживается в кормовом отсеке. Кто-то сказал Васильеву, что там радиация полегче. В принципе, это правда – кормовой отсек дальше всего от реакторного.
– Ну что?
– Ничего, товарищ капитан.
Море безмолвствует. Конечно, море полно шумов, это любой акустик скажет – но нет звука чужих винтов. А это самое главное. Старпом перебрасывается фразами с заместителем.
– Теоретически им нас не догнать, – говорит заместитель об американцах.
– А практически?
– А практически мы их не услышим.
– Шумы, – говорит акустик. – Слышу…
– Что? – выпрямляется старпом. – Что слышишь?
Лицо акустика в напряжении. На лбу выступает капля пота, бежит вниз.
– Блин, – говорит вдруг акустик. – Простите, товарищ капитан. Будто дышит кто.
– Что еще? – старпом отбирает наушники, вслушивается в море. Сперва ничего не разбирает, кроме гула и отдаленного звука винтов – это собственный шум «К‐3». Потом слышит далекий смех. Потом – глубокий мужской голос на фоне гула океана.

Весенние ветры умчались куда-то, 
Но ты не спеши, подожди-и, 
Ты только одна-а, одна виновата, 
Что так неспокойно в груди-и. 

– Блин, – говорит старпом. Потом командует: – Отставить песню! Дайте мне радио.
– Не надо.
Старпом оборачивается и видит Меркулова, который уже покурил, поел, выспался и успел побриться. Подбородок каперанга сияет чистотой. Старпом мимоходом завидует свежести командира, потом смотрит вопросительно.
– Хорошая песня, – поясняет Меркулов. – Хорошо поет. Акустик, активный режим.
– Есть активный. – Акустик включает гидролокатор. Слышен тонкий импульс сигнала. Меркулов открывает люк в переборке, то же самое делают в остальных отсеках. Теперь голос слышен без всяких наушников.

Ты только одна-а, одна виновата, 
Что так неспокойно в груди-и. 

2 дня до

На краю суповой тарелки лежит, вмороженная в лед, огромная атлантическая селедка, густо посыпанная крупной белой солью.
– Блин, – говорит старпом. Похоже, словечко привязалось.
Характерная форма рубки и леерных ограждений. До боли знакомые обводы легкого корпуса. Такие очень… очень американские.
– «Наутилус», – говорит Меркулов, сам себе не веря. – Чтоб меня, это же «Наутилус»!
Прибегает мичман-дозиметрист и докладывает:
– Фонит, тарищ командир. Почти как в активной зоне. Может, у них реактор вразнос пошел? Они, наверное, всплыли по-быстрому, их как пробку выбросило – и на лед!
Глаза у мичмана покрасневшие и гноятся. От радиации у половины экипажа – конъюнктивит и экзема. Несколько человек на грани слепоты. Грязная лодка, очень грязная, думает каперанг. Хотя у американцев дела не лучше. У них дела, если честно, совсем плохи.
– Как лодка называется? Опознали?
– Нет, товарищ командир. Там только бортовой номер: пять-семь-один.
Номер «Наутилуса». Значит, я не ошибся, думает каперанг. Но что, черт возьми, тогда с ними случилось?
– Сменить одежду, – приказывает Меркулов. – В лодку не заходить, вам сюда принесут – ничего, не замерзнете. Потом отогреетесь. Личные дозиметры – на проверку. Молодцы, ребята. И получить двойную порцию водки. Все, бегом.
– Есть!
Появляется Васильев. С минуту смотрит на тушу американской лодки, потом протирает глаза. У него зрение тоже садится – или адмирал очень удивлен.
Или все разом.
– Блин, – говорит Дикий Адмирал. В этом Меркулов с ним солидарен. – Нашли кого-нибудь?
– Еще нет. Пока не искали. Старпом!
Осташко о чем-то беседует с комиссаром лодки. В этот раз «К‐3» поставили вплотную к кромке льда и опустили носовые рули глубины – как трапы. Несколько матросов выглядят на белом фоне, словно вороны на снегу.
– Старпом! – повышает голос Меркулов. Осташко оборачивается. – Паша, возьми людей, возьми автоматы из оружейки. Осмотритесь здесь вокруг. К «Наутилусу» не лезть. Давай, может, кого найдете. Только дозу не забудь измерить. Ну, с богом.
– Понял, – отвечает старпом.
Меркулов поворачивается к Васильеву.
– На твоем месте, – говорит адмирал тихо, – я бы приказал стрелять в любого, кого они обнаружат.
Каперанг надменно вскидывает подбородок. Взгляд его становится тяжелым, свинцовым. Слова чеканятся, как зубилом по металлу.
– Вы что-то знаете?
Адмирал поводит головой, словно воротник кителя натер ему шею.
– Дело твое, – говорит Васильев наконец. В его глазах – непрерывный треск сотен счетчиков Гейгера. – Твое, каперанг. Только не пожалей потом, ладно?
Меркулов молчит.

Ты только одна-а, одна виновата… 

1 день до

– Ктулху, – говорит американец. Он уже должен был загнуться от лучевой болезни, но почему-то не загибается. Только глаза жутко слезятся; огромные язвы – лицо Рокуэлла выглядит пятнистым, как у леопарда. Еще у него выпадают волосы – но при той дозе, что схватил американец, это вообще мелочи.
– Простите? – говорит Меркулов. Он плохо знает английский, но в составе экипажа есть Константин Забирка, который английский знает хорошо. Так что, в общем-то, все друг друга понимают. Кроме моментов, когда американец заводит разговор о Ктулху.
– Говард Лавкрафт, – продолжает американец, – умер в тридцать седьмом. А мы ему не верили.
Ему самому тридцать два. Его зовут Сэм Рокуэлл. Он лейтенант Военно-морского флота США. Еще он совершенно лысый и слепой от радиации.
Близко подойти к «Наутилусу» Меркулов не разрешил. Дорого бы он дал за вахтенный журнал американцев, но… Но. Рассмотрели лодку со всех сторон из биноклей. На правом борту, рядом с рубкой, обнаружились странные повреждения – словно кто-то вырвал кусок легкого корпуса и повредил прочный. Пробоина. Видимо, столкновение? Или удар?
– Да, да, – говорит американец. – Мы закрыли отсек. Потом полный ход. Искали, где подняться наверх. Да, да.
– У вас есть на борту ядерное оружие? – спрашивает Меркулов. – Переведи ему.
Забирка переводит – странно слышать чужие слова, когда их произносит этот глубокий красивый голос.
Американец молчит, смотрит на каперанга. Через желтоватую кожу лица просвечивает кость.
– Дайте ему водки. И повторите вопрос.
– Да, – говорит Рокуэлл, лейтенант Военно-морского флота США. – Мы собирались убить Ктулху. Вы слышали про операцию «Высокий прыжок»? Сорок седьмой год, адмирал Ричард Бёрд. С этого все началось…

12 часов до

Ростом с гору. Так написал Лавкрафт. Еще он описывает, как люди с повышенной чувствительностью – люди искусства, художники, поэты – видели во снах некое чудовище и сходили с ума. От таких снов можно чокнуться, мысленно соглашается Меркулов, вспоминая огромный, затянутый туманом город, от которого словно веяло потаенным ужасом. Невероятные, циклопические сооружения, сочащиеся зеленой слизью. И тени, бродящие где-то там, за туманом, – угадываются их нечеловеческая природа и гигантские размеры. Ростом Ктулху «многие мили». Капитан автоматически пересчитывает морскую милю в километры и думает: очень высокий. Охрененно высокий.
Долбанутые американцы. Не было печали.
Меркулов с облегчением выглатывает водку и зажевывает апельсином. Желудок обжигает – водка ледяная. Потом каперанг убирает бутылку в холодильник, идет бриться и чистить зубы. Командир на лодке должен быть богом, не меньше, – а от богов не пахнет перегаром.
– Слышу «трещотку», – говорит акустик. – Какой-то странный рисунок, товарищ командир.
Меркулов прикладывает наушники, слушает. На фоне непрерывного скрежета, треска и гула – далекий гипнотический ритм: тум-ту-ту-тум, ту-ду. И снова: тум-ту-ту-тум, ту-ду. Мало похоже на звуковой маяк, который выставляют полярники для подводных лодок. К тому же, насколько помнит каперанг, в этом районе никаких советских станций нет.
– Это не наши.
– Это мои, – говорит Васильев хриплым надсаженным голосом. Дикий Адмирал уже второй день пьет по-черному, поэтому выглядит как дерьмо. – То есть наши.
Но дерьмо, которое зачем-то выбрилось до синевы, отутюжилось и тщательно, волосок к волоску, причесалось. От Васильева волнами распространяется холодноватый запах хорошего одеколона. Интересно, на кой черт ему это нужно? – думает командир «К‐3» про попытку адмирала выглядеть в форме.
– Что это значит? – Меркулов смотрит на адмирала.
– Это значит: дошли, каперанг. «Трещотка» обозначает нашу цель.
Цель? У командира «К‐3» от бешенства сводит скулы.
– У меня приказ дойти до полюса, – голос звучит будто со стороны.
Адмирал улыбается. Это слащавая похмельная улыбка – Меркулову хочется врезать по ней, чтобы превратить улыбку в щербатый окровавленный оскал. В этот момент он ненавидит адмирала так, как никогда до этого.
Это мой  экипаж, думает Меркулов. Моя  лодка.
– На хрен полюс, – говорит Васильев добродушно. – У тебя, каперанг, другая задача.

8 часов до

Подводный ядерный взрыв, прикидывает Меркулов.
Надо уйти от гидроудара. Сложность в том, что у «К‐3» только носовые торпедные аппараты. После выстрела мы получим аварийный дифферент; то есть, попросту говоря, масса воды в несколько тонн хлынет внутрь лодки, заполняя место, которое раньше занимала торпеда-гигант. Лодка встанет на попа. Придется срочно продувать носовые балластные цистерны, чтобы выровнять ее. Если чуть ошибемся, «К‐3» может выскочить на поверхность, как поплавок. А там лед. Вот будет весело. Даже если все пройдет благополучно и мы выровняем лодку вовремя, то еще нужно набрать ход, развернуться и уходить на полной скорости от ударной волны, вызванной подводным ядерным взрывом.
А там две тысячи четыреста килотонн, думает Меркулов. Охрененная глубинная бомба.
– Акустик, слышишь «трещотку»? Дай точный пеленг.
Акустик дает пеленг. Мичман-расчетчик вносит данные в «Торий». Это новейший вычислитель. Прибор гудит и щелкает, старательно переваривая цифры и цифры. Лодка в это время меняет курс, чтобы дать новые пеленги на цели – их тоже внесут в «Торий». Координаты цели, координаты лодки и так далее. Подводная война – это прежде всего тригонометрия.
Цель неподвижна – поэтому штурман быстрее справляется с помощью логарифмической линейки.
– Готово, командир.
Меркулов глазами показывает: молодец.
Полная тишина. Лодка набирает скорость и выходит на позицию для стрельбы. Расчетная глубина сто метров.
Вдруг динамик оживает. Оттуда докладывают – голосом старшины Григорьева:
– Товарищ командир, греется подшипник электродвигателя главного циркуляционного насоса!
Блин, думает Меркулов. Вот и конец. Мы же подо льдом. Нам на одной турбине переться черт знает сколько. А еще этот Ктулху, Птурху… хер его знает кто.

4 часа до

– Разрешите, товарищ капитан?
Григорьев проходит в кают-компанию, садится на корточки и достает из-под дивана нечто, завернутое в промасленную тряпку. Осторожно разворачивает, словно там чешская хрустальная ваза.
На некоторое время у кап-три Осташко пропадает дар речи. Потому что это гораздо лучше любого, даже венецианского стекла. Все золото мира не взял бы сейчас старпом вместо этого простого куска железа.
– Вот, товарищ капитан, он самый.
На ладонях у Григорьева лежит подшипник, который заменили на заводе. Запасливый старшина прибрал старую деталь и спрятал на всякий пожарный. Интересно, думает старпом, если я загляну под диван, сколько полезного там найду?
– Молодец, Григорьев, – говорит Осташко с чувством.
– Служу Советскому Союзу! – отчеканивает старшина. Затем – тоном ниже: – Разве что, товарищ капитан, одна закавыка…
– Что еще? – выпрямляется старпом.
– Мы на этом подшипнике все ходовые отмотали.
– И?
Старшина думает немного и говорит:
– А если он вылетит на хрен?
Короткая пауза.
– Тогда на хрен и будем решать, – говорит Осташко. – Все, работай.

1 час 13 минут до

– Товарищ командир, – слышится из динамика спокойный голос главного механика. – Работы закончены. Разрешите опробовать?
– Пробуй, Подымыч, – говорит командир. Не зря его экипаж дневал и ночевал на лодке все время строительства. Сложнейший ремонт выполнен в открытом море и в подводном положении. Только бы получилось! Только бы. Меркулов скрещивает пальцы.
– Нормально, командир, – докладывает динамик. – Работает как зверь.
Командир объявляет новость по всем отсекам. Слышится тихое «ура». Все, теперь ищем полынью, решает Меркулов.

22 минуты до

– Операция «Высокий прыжок» – в сорок седьмом году экспедиция адмирала Бёрда отправилась в Антарктиду. Целая флотилия, четырнадцать кораблей, даже авианосец был. На хера столько? – вот что интересно. С кем они воевать собирались? А еще интереснее, кто их там встретил – так, что они фактически сбежали, сломя голову. А адмирал попал в сумасшедший дом… А теперь смотри, каперанг, – говорит Васильев и пробивает апельсин отверткой насквозь. Брызжет желтый сок. Остро пахнет Новым годом. – Все очень просто, – продолжает адмирал. – Вот Южный полюс, о который обломал зубы адмирал Бёрд, вот Северный – рядом с которым пропадают наши и американские лодки. Короче, на этой спице, протыкающей земной шар, как кусок сыра, кто-то устроился, словно у себя дома. Нечто чудовищное.
Образ земного шара, проткнутого отверткой, отнюдь не внушает Меркулову оптимизма.
– За последние шесть лет пропало без вести восемь наших лодок, одна норвежская и три американские, – говорит адмирал. Он успел навестить холодильник, поэтому дикция у него смазанная. – Все в районе севернее семидесятой широты. Полярные воды. – Васильев замолкает, потом натужно откашливается. От него несет перегаром и чем-то застарело кислым. – Недавно мы нашли и подняли со дна «C‐18», исчезнувшую семь лет назад. Там… тебе интересно, каперанг?
– Да, – говорит Меркулов.
Васильев, преодолевая алкоголь в крови, рассказывает каперангу, что было там. Его слушает весь центральный пост. Тишина мертвая.
Лодка сейчас на поверхности – они вернулись в ту же полынью, в которой всплывали днем раньше. Последняя проверка перед боем.
– У них лица живые, – заканчивает рассказ адмирал. Командир «К‐3» молчит и думает. «С‐18» получила повреждения, когда была на ходу в подводном положении. «Наутилус», по словам американца, заходил в атаку. Потом… что было потом?
Меркулов поворачивается к старпому:
– Ну-ка, Паша, тащи сюда американца.

17 минут до

– Уэл, – говорит американец тихо. Он сильно ослабел за последние часы.
– Хорошо, – переводит Забирка сильным красивым баритоном.
– Что ж, спасибо, лейтенант Рокуэлл. Спасибо. Все по местам! – Меркулов встает и поправляет обшлага на рукавах. В бой положено идти при параде. – Посмотрим, выдержит ли их империалистический Ктулху попадание советской ядерной торпеды.
Старпом и штурман дружно усмехаются.
– Нет, – говорит вдруг каплей Забирка. – Ничего не получится.
Сначала Меркулов думает, что это сказал американец, а Забирка просто перевел своим звучным голосом. Поэтому каперанг смотрит на Рокуэлла – но губы американца неподвижны, лицо выражает удивление. Потом командир «К‐3» видит, как Забирка делает шаг к матросу-охраннику, и, глядя тому в глаза, берется за ствол «калаша». Рывок. Ничего не понимающий матрос тянет автомат на себя – и получает мгновенный удар в горло. Х‐харх! Матрос падает.
Забирка поворачивается, оскалив зубы.
Худой, страшный. На левом глазу – белая пленка катаракты.
В жилистых руках, торчащих из черных рукавов, автомат кажется нелепым. Дурацкий розыгрыш, думает Меркулов. Как подводник, он настолько отвык от вида ручного оружия, что даже не верит, что эта штука может убивать.
Забирка улыбается. В этой улыбке есть что-то неправильное – каперанг не может понять, что именно, но ему становится не по себе. Движется Забирка очень мягко, по-звериному.
Кап-три Осташко кидается ему наперерез.
Судя по звуку – кто-то с размаху вбивает в железную бочку несколько гвоздей подряд. Оглушенный, ослепленный вспышками, Меркулов щурится.
Старпом медленно, как во сне, заваливается на бок.
Все сдвигается. Кто-то куда-то бежит. Топот. Ругань, Крики. Выстрелы. Один гвоздь вбили, второй.
– Паша! – Меркулов опускается на колени перед другом. – Что же ты, Паша…
Лицо у кап-три Осташко спокойное и немного удивленное. В груди – аккуратные дырочки. На черной форме кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.

13 минут до

– Водолазов ко мне! – приказывает Меркулов резко. Потом вспоминает: – Стоп, отставить.
Водолазы бесполезны. В обычной лодке их бы выпустили наверх через торпедные аппараты – но здесь, в «К‐3», аппараты заряжены уже на базе. Конечно, можно было бы выстрелить одну торпеду в никуда. Но не с ядерной же боеголовкой!
Гром выстрела.
Пуля с визгом рикошетит по узкой трубе, ведущей в рубку. Все, кто в центральном посту, невольно пригибаются. Затем – грохот, словно по жестяному водостоку спустили металлическую гайку.
Матрос ссыпается вниз, держа автомат одной рукой. На левой щеке у него длинная кровавая царапина.
– Засел в рубке, сука, – докладывает матрос. – И в упор, гад, садит. Не пройти, тарищ командир. С этой дурой там не развернешься, – показывает на «калаш». Потом матрос просит: – Дайте мне пистолет, тарищ комиссар, а? Я попробую его снять.
Комиссар лодки делает шаг вперед, расстегивая кобуру.
– У меня граната! – слышится голос сверху. Сильный и такой глубокий, что проходит через отсеки почти без искажений – только набирая по пути темную грохочущую мощь.
– Отставить! – приказывает Меркулов. Обводит взглядом всех, кто сейчас в центральном. Ситуация аховая. Сумасшедший Забирка (сумасшедший ли? диверсант?) держит под прицелом рубочный люк. Кто сунется, получит пулю в лоб. Скомандовать погружение, и пускай этот псих плавает в ледяной воде, думает командир «К‐3». Эх, было бы здорово. Но нельзя, вот в чем проблема.
Не задраив люк, погрузиться невозможно, потому что затопит центральный пост. В итоге, понимает Меркулов, мы имеем следующее: один безумец держит в заложниках атомную лодку, гордость советского Военно-морского флота, и сто человек отборного экипажа. А еще у него есть «калаш», два рожка патронов и граната, которую он может в любой момент спустить в центральный отсек. Особенно забавно это смотрится на фоне надвигающегося из подводной темноты американского Ктулху.
– Гребаный Ктулху, – произносит Меркулов вслух.
– Аварийный люк, товарищ командир! – вскакивает матрос с автоматом. Громким шепотом: – Разрешите!
Секунду капитан медлит.
– Молодец, матрос, – говорит Меркулов. – За мной!

4 минуты до

Восьмой отсек – жилой. Здесь как раз лежит на койке старшина Григорьев, когда раздаются выстрелы. Теперь матросы и старшины, собиравшиеся отдохнуть, с тревогой ждут, что будет дальше. Руки у старшины замотаны тряпками – раскаленные трубы парогенератора находились очень близко, ремонтники постоянно обжигались.
Но ничего. Лишь бы разобраться с выстрелами.
Появляется командир лодки с пятью матросами. Все с автоматами, у Меркулова в руке пистолет. За ними в отсек вваливается адмирал Васильев – с запахом перегара наперевес, мощным, как ручной гранатомет.
– Раздраивай, – приказывает Меркулов.
Аварийный люк не поддается. Несмотря на ожоги, Григорьев лезет вперед и помогает. Механизмы старшину любят – поэтому люк вздыхает, скрежещет и наконец сдается. В затхлый кондиционированный воздух отсека врывается холодная струя.
Один из матросов отстраняет Григорьева, лезет наружу, держа автомат наготове. Тут же ныряет обратно, выдыхает пар. Звучит короткая очередь – пули взвизгивают о металл корпуса.
Матросы ссыпаются вниз с руганью и грохотом.
Григорьев падает. Поворачивает голову и видит адмирала флота Васильева. У того лицо белое, как простыня.
– Я же предупреждал! – раздается знакомый голос. Звяк!
В следующее мгновение граненая металлическая шишка выпадает из люка сверху. Стукается об пол, отскакивает со звоном; катится, подпрыгивая и виляя, и останавливается перед Григорьевым прямо на расстоянии вытянутой руки.
Еще через мгновение старшина ложится на гранату животом.

Момент 0

Один, считает старшина.
В следующее мгновение боль ломиком расхреначивает ему ребра – почему-то с левой стороны. Еще через мгновение Григорьев понимает, что его пинают подкованным флотским ботинком.
– Слезь с гранаты, придурок! – орут сверху.
Еще через мгновение семьдесят килограммов старшины оказываются в воздухе и врезаются в стену. Каждый ее сантиметр занят краниками и трубами, поэтому Григорьеву больно. Старшина падает вниз и кричит.
Пол снова вздрагивает. Только уже гораздо сильнее. Старшина открывает глаза – над ним склонился каперанг Меркулов с гранатой в руке. Кольцо в гранате, думает Григорьев, ах я, дурак.
Через открытый аварийный люк восьмого отсека льется дневной свет. Становится холодно.
– Ктулху фхтагн, – слышит старшина сверху. И не верит своим ушам. Ему невероятно знаком этот сильный красивый баритон – глубокий, как дно океана. Только в этом голосе сейчас звучит нечто звериное, темное. Этот голос пугает, словно говорит сама глубина.
– Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн. Но однажды он проснется…
Автоматная очередь. Крики.
– Ктулху зовет, – изрекает капитан-лейтенант Забирка. Его не видно, но голос разносится по всем отсекам. У Забирки автомат и гранаты, но он забыл, что нужно выдернуть кольцо. Капитан-лейтенант стремительно превращается в первобытное существо.
Адмирал Васильев встает на ноги и говорит Меркулову:
– Теперь ты понял, для чего нам ядерные торпеды?
Каперанг кивает. Потом выдергивает чеку, размахивается и кидает гранату через люк вверх, как камешек в небо.
– Ложись, – говорит командир «К‐3». – Три. – Меркулов падает, закрывая голову руками.
Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает, и слышен потусторонний жуткий скрежет.
Один, думает старшина.

Пять секунд после

По лодке словно долбанули погрузочным краном. От взрыва гранаты лодку прибивает к краю полыньи – скрежет становится невыносимым. Матросы зажимают уши. Каперанг вскакивает, делая знак матросам – вперед, наверх! Если этот псих еще жив – его нужно добить. Поднимает пистолет. «Черт, что тут нужно было отщелкнуть?! А, предохранитель…»
Вдруг динамик оживает:
– Товарищ командир, рубочный люк задраен!
Сперва Меркулов не понимает. Потом думает, что это хитрость. Забирка каким-то образом пробрался в центральный и захватил лодку.
– Кто говорит?
– Говорит капитан-инженер Волынцев. Повторяю: рубочный люк задраен.
– Очень хорошо, центральный, – каперанг приходит в себя. – Всем по местам! – командует Меркулов. – Срочное погружение!
Пробегает в центральный пост. Там лежат два тела в черной форме: сердце колет ледяной иглой, Паша, что же ты… А кто второй?
Посреди поста стоит «механик» Волынцев с рукой на перевязи. Лицо у него странное, на лбу – огромный синяк.
Вторым лежит Рокуэлл, лейтенант Военно-морского флота США, с лицом, похожим на шкуру пятнистого леопарда. Глаза закрыты. На черной робе кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.
– Вот ведь, американец, – рассказывает «механик». – Забрался наверх и люк закрыл. Я ему кричу: слазь, гад, куда?! Думал, убежать штатовец хочет. А он меня – ногой по морде. И лезет вверх. – Волынцев замолкает, потом говорит: – Люк закрывать полез, как оказалось. Герой, мать вашу.
Топот ног, шум циркуляционных насосов. Лодка погружается без рулей – только на балластных цистернах.
– Осмотреться в отсеках!
– И ведь закрыл, – заканчивает Волынцев тихо, словно не веря.
– Слышу, – говорит акустик. Лицо у него побелевшее, но сосредоточенное. – Цель движется. Даю пеленг…
– Боевая тревога, – приказывает Меркулов спокойно.
– Приготовиться к торпедной атаке. Второй торпедный аппарат – к бою.
Ладно, посмотрим, кто кого, думает каперанг. «Многие мили» ростом? Что же, на то мы и советские моряки…

В колхозном поселке, в большом и богатом, 
Есть много хороших девча-ат, 
Ты только одна-а, одна виновата, 
Что я до сих пор не жена-ат. 

Ты только одна-а‐а, одна виновата, 
Что я до сих пор не жена-ат. 

Глава 1
Magnesium monster

Белые ледяные торосы. Поля белых ледяных торосов с высоты кажутся бесконечными. Зимний мир подминается под крыло, сверкая на солнце, как огромная рождественская игрушка. Ммммм. Ммммм. Гул двигателей, поскрипывание и вибрация сливаются в один звукоощущаемый поток; кажется, что скрип (так дом оседает, устраиваясь поудобнее в почве. Но в чем же тогда устраивается «Б‐36»? В прозрачном леденцовом воздухе самолет елозит своей магниево‐дюралюминиевой задницей, несущей атомные бомбы, и все никак не может устроиться) капитан Гельсер слышит кожей, а ушами воспринимает зуд металла от работающих поршневых групп. Это особое ощущение. Ощущение пилота. Руки капитана свободно лежат на подлокотниках кресла; тем не менее штурвал иногда плавно поворачивается чуть влево, затем чуть вправо. Автопилот ведет стодвадцатитонную махину курсом на воздушное пространство Советов. До точки поворота экипажу делать нечего. Гельсер щурит глаза под темными очками и смотрит на часы. До поворота еще пятьдесят минут. Так?
Игрушечный гномик на панели качает головой.
Не-так, не-так, не-так.
Много ты знаешь, думает Гельсер. Восьмой час полета. Он выпрямляется и вскрикивает от боли. Черт. Это и значит: быть пилотом. У него опухли ноги и занемела спина, мочевой пузырь горячий и твердый, как нагретый солнцем булыжник; можно передать управление второму пилоту и пойти отлить, но тому еще спать двадцать семь минут. Не стоит его будить ради такой мелочи. Потерплю, думает Гельсер привычно. Чтобы отвлечься от давления в животе, он смотрит на давление масла в двигателях (норма, норма, почти норма, чуть ниже нормы… всего их шесть… и четыре добавочных турбовинтовых, которые включаются только в случае крайней необходимости, если вдруг придется драпать от истребителей Ивана… дай нам бог обойтись без этого), потом на бортовой термометр (минус семьдесят четыре градуса за бортом), затем снова на гнома. Не-так, не-так…
Голова гнома качается и трясется.
За окном проплывает белая безжизненная поверхность ледяной пустыни. Когда Гельсер смотрит на нее с высоты девяти километров, у него мерзнут ноги. Этого не может быть, потому что обогреватель ревет от натуги, в кабине тепло (даже жарко). Но тем не менее это так. Каждый боевой вылет так. Внезапно капитана настигает приступ паники. Гельсер поправляет кислородную маску и делает пару глубоких вдохов. Кислородно-воздушная смесь заполняет легкие, и приступ отпускает. Теперь маска висит над его правым плечом. По инструкции положено маску не снимать во время всего полета на таких высотах. Но кто ей следует, этой инструкции?
Ммммм. Вдруг ему начинает казаться, что он слышит в гуле винтов какой-то посторонний звук. Капитан крутит головой, но звук не исчезает. Ммммззз. Он такой… такой… ззз… словно… Гельсер встряхивает головой, подносит к губам микрофон. Щелкает тумблером.
– Финни, как у вас? – спрашивает он стрелка.
Пауза. Невидимый Финни проверяет показания приборов и бортовой рлс.
– Ока. Чиста. Что-то случилось, сэр? – Финни из Техаса, поэтому он экономит на гласных. А еще он любопытен.
Мгновение капитан медлит. Гнома подарила ему бывшая жена – пока еще не ненавидела его. Тогда у них все было хорошо.
Он снова подносит микрофон к губам. Третий пилот поворачивается и смотрит на него, выгнув бровь.
– Ничего не слышали? – настаивает Гельсер.
Щелчок. Помехи.
– Нет, сэр.
Третий пилот уже не разыгрывает удивление, он действительно удивлен.
– Сэр?
Гельсер делает знак: подожди.
– Никакого звука, похожего на… – он пытается повторить. – Ззз, ззззз. Нет?
Третий пилот смотрит на него, как на идиота, потом привычка к подчинению берет вверх. Он начинает прислушиваться.
– Нет, сэр, – отвечает Финни через паузу.
– Хорошо, – говорит Гельсер и отключается. Штурман за его спиной (он сидит против движения самолета, чтобы наблюдать за двигателями) шевелится. Гельсер, даже не поворачиваясь, чувствует, как в воздухе сгущается вопрос:
«Что это, черт возьми, было, сэр?»
– Показалось, – говорит Гельсер. – Работаем, парни.
Мочевой пузырь давит уже немилосердно. Начинает отдаваться болью в почках; хватит терпения, пора будить сменный экипаж. Гельсер снимает наушники. Ах да, формальности. Он берет микрофон и говорит (бортовые самописцы где-то там в недрах самолета включаются):
«Капитан Гельсер. Управление сдал третьему пилоту Кински. Высота 41 тысяча футов, курс 218, все системы в норме».
«Третий пилот Кински, – отвечает тот. – Высота 41 тысяча футов, курс 218, все системы в норме. Управление принял».
Гельсер кивает и встает, чувствуя, что икры ног совершенно чужие, резина, а ягодицы вставлены в многострадальный зад, как лишние детали. Едва ступая на затекших ногах, охая, капитан доходит до лестницы и спускается вниз. Встает на нижную палубу, шатается, чуть не падает, кивает обернувшимся стрелкам и радисту. «Сэр, вы похожи на лошадь», – говорит бортинженер. «На какую лошадь?» – «На загнанную, сэр». Все смеются.
«Вам нужно выспаться, сэр».
Пшик! Гельсер открывает герметичный люк и видит круглую темную дыру лаза.
Это металлический туннель диаметром чуть больше полуметра, связывающий переднюю герметичную кабину с задней.
Гельсер медлит.
Придется лезть в металлическую кишку, что проходит через весь самолет. А это двадцать шесть метров в полной темноте. Почувствуй, каково это – быть заживо погребенным, невольно размышляет Гельсер. Ну, или кого волнует судьба глиста в заднице. Надо ложиться на тележку и крутить ручную лебедку, чтобы проехать несколько десятков ярдов. Это называется «лифт». В задней кабине туалет, горячая еда и койка. Сон. Гельсер медлит, чувствуя, как в груди разрываются и связываются вновь какие-то темные, смутные страхи и желания.
Он делал это сотню раз, если не больше.
Пошел! Гельсер усилием воли опускается на колени и сует голову в темноту. Помогая себе руками, укладывается грудью на металлическую тележку, плечи упираются в металлические стенки трубы. Как узко. Сзади его аккуратно берут за ботинки и вдвигают в лаз, как поршень в масляный цилиндр. Свет исчезает. Скрежет закрываемого люка. Пшш. Герметизация. Капитан оказывается в абсолютном одиночестве в полной темноте в полной жопе.
Сотню раз, думает Гельсер.
Ощущение все равно тошнотворное. Тошнотворно-привычное.
Мочевой пузырь, прижатый весом капитана к тележке, напоминает горячую свинцовую болванку. Гельсер лежит на нем, как на вершине горы, и крутит лебедку – и‐раз, и‐два. Вибрация чувствуется и здесь. Он едет в темноте. Лебедка крутится все быстрее. И он снова слышит тот самый звук. Легкое «зззз» где-то за гранью восприятия. Крысы? Тараканы?
Дурацкое ощущение, что стены трубы смыкаются позади него. Еще немного и…
зззззз…
Он упирается макушкой в холодный металл.
Когда «лифт» прибывает, с той стороны люка должна загореться лампочка. То есть лучше бы она загорелась. Гельсер совсем не хочет остаться в этой темноте навсегда. Он едва сдерживается, чтобы не заколотить в дверь. Быстрее, быстрее! Ну! Щелчок замка.
Наконец-то.
Светлое пятно – лицо Финни.
– Сэр?
Ему помогают выбраться.
Гельсер выпрямляется (бог знает, чего ему это стоит) и окидывает взглядом кабину. Зрение пока не восстановилось, но кое-что он замечает сразу. Квадратный алюминиевый стол, уже поцарапанный от долгой жизни – и совершенно пустой. Словно тут даже кофе не пьют. Угу. Гельсер щурится, моргает и оглядывает двух стрелков и бортинженера. Вернее, одного стрелка и две напряженные спины.
Физиономия и спины слишком уж невинные.
Ясно. Они играли в покер. Это, конечно, лучше, чем если бы они резались в «морской бой» по внутренней связи. По крайней мере, если «Б‐36» «Миротворец» потерпит крушение, то комиссии, которая будет расследовать причины, не придется выслушивать «эй один?», мимо, «джи восемь?» – «ранил» в течение нескольких часов кряду. В записи «черного ящика» не останется ничего лишнего… кроме, пожалуй, вопросов Гельсера про странный звук.
Это была ошибка, понимает Гельсер. Дела идут и так неважно, не надо было…
В лице Финни – понимание.
Сколько сочувствия может вынести один человек? Даже если он капитан ВВС, тридцатисемилетний мужчина и протестант?
Ответ: очень немного.
Сочувствие как грунтовая вода, оно размывает каменную кладку, которой Гельсер отгородился от мира.
Не позволяя себе дрогнуть лицом, капитан холодно кивает Финни.
Гельсер спускается к туалету. Металлический бак, закрытый крышкой, и умывальник на стене за ним. Зеркало. Мыло.
Туалет ничем не отгорожен. Знаменитая демократия в действии.
Гельсер расстегивает комбинезон, достает свой прибор, целится. Ничего. Несколько долгих мгновений он даже не может начать. Слишком долго терпел. Отлить хочется невероятно (почки будто вырезают хирургическим ножом), но – никак. Не-так, не-так.
Чертов гном, думает капитан Гельсер.
Мать твою, чертов, чертов, чертов гном.
Она просто уехала.
Раскаленная струя под давлением бьет в толчок, разбрызгивается, как из брандсбойта. Капитан чувствует себя пожарным из немой комедии, который поливает все, кроме очага возгорания.
Он почти уверен, что моча превратилась в серную кислоту – такая огненная проволока протягивается от почек до члена. Электрическая, раскаленная добела, дуга, на которую нанизан капитан ВВС Роберт Н. Гельсер.
Он хочет думать, что он изливает из себя ненависть. Мелкие капли оседают на блестящем металле. А может, это зависть.
Это точно зависть.
Закончив, обессиленный, капитан Гельсер упирается в стену хвостового отсека ладонями. Боль в почках такая, словно там протянуты кожаные ремни. Некоторое время он даже не может дышать. Стоит с расстегнутой ширинкой и пытается вспомнить, как это делается.
Время проходит.
«Сэр, как вы там?» – голос Финни сверху. Из-за гула двигателей его практически не слышно, поэтому бортинженер орет.
«Отлично», – говорит капитан Гельсер.
Волей-неволей он поднимает взгляд и смотрит на себя в зеркало. Карие глаза, шатен, крупно вылепленный англосаксонский подбородок. Красивое лицо… лицо выпотрошенное, точно его вскрыли, как свежепойманного тунца. Бледный лоб в испарине.
Платье. На ней в тот вечер было платье с юбкой-дудочкой, цвета теплого шампанского.
– Что?! – орет Финни.
Мой экипаж будет меня ненавидеть, думает он. Кричит:
– Ничего! Все в порядке!
Хотя здесь далеко не все в порядке. Совсем не.
Он протягивает руки, сматывает кусок туалетной бумаги, начинает промокать металл. Досадная неприятность. Ему все еще больно нагибаться, но тут уж ничего не поделаешь. Аккуратно затирает круглое сиденье и пол вокруг. Выбрасывает слипшийся комок в ведро для мусора. Снова отматывает несколько ярдов бумаги и снова вытирает. Его маниакальная, почти болезненная тяга к порядку. Снова выбрасывает бумагу в ведро. Все можно исправить.
Нужно только немного больше туалетной бумаги.

Гельсер сразу почувствовал какую-то странность. Он никогда не относил себя к ревнивым мужьям, но тут слепому ясно – между ними что-то есть. Между ней и рыжим придурком из ВМФ. Коммандером флота. У него лоснящееся, очень белое лицо преуспевающего продавца библий. Гельсер поставил бокал с недопитым скотчем на комод рядом с вазой и подумал: нужно что-то сделать. Прямо сейчас.
Вместо этого Гельсер достал сигарету и закурил. Он не любит курить, но это тоже часть имиджа. Настоящий мужчина должен курить. А то люди подумают, что он больше заботится о своем здоровье, чем о своей стране. Жесткая коробка «Лаки страйк» впивается углами в грудь, дым извивается полосами и режет глаза.
Гельсер берет сигарету двумя пальцами, выдыхает.
Смотрит сквозь дым на этого придурка, сидящего на диване недалеко от его жены. Вечеринка в самом разгаре. Кто-то включает «Дни моей жизни», мужчины пьют, звенят льдом в бокалах и смеются, женщины расселись кружком и слушают рыжего болтуна.
Он снова затягивается, чувствуя, как на языке оседает смола и горечь. «Ридерз дайджест» написала, что сигареты нас убивают.
Но никто не написал, сколько жизней они спасли.

Ему тридцать пять, блестящий офицер с перспективами; ей двадцать три, молодая особа из пригорода, из хорошей семьи. Свадьба. Приглашенный оркестрик играет под ветками платанов «Боса нову» и «Дни моей жизни». На свадьбе ее брат напивается (он, кстати, тоже морской офицер, лейтенант) и грубит Гельсеру. Тогда капитан смотрит на него и видит ее черты.
Он быстро и жестко набил ее брату физиономию. Тогда им впервые овладело это желание – уничтожить ее, расколотить этот нос, эти губы, этот упрямый лоб.
Но он приходит в себя, не успев выйти за рамки.
Мальчишку-лейтенанта уводят отсыпаться.
Он смотрит на веселящихся гостей сквозь ряд деревьев и идет к ним. Это его праздник. Он проходит между гостями, шутит, кивает и улыбается. Тут его догоняет шафер и останавливает за рукав. Лицо у него побледневшее.
– В чем дело, Коффи, – спрашивает Гельсер, продолжая улыбаться. – Что с тобой?
Вместо ответа шафер молча подает ему тканевую салфетку с вышитым вензелем.
Гельсер опускает взгляд и видит, что у него все кулаки в крови.

Возможно, что это последний полет «Миротворца». «Б‐36» снимают с вооружения, списывают в утиль. На базе Элисон на Аляске осталось всего два таких самолета. Его, Гельсера, атомный «стратег» и сверхдальний разведчик Коффи.
Экипажи пересаживают на «Б‐47» и на новенькие «Б‐52» «стратокрепости».
Но ему это не светит.
На что годится он как командир, если от него сбежала жена?
Ответ слишком ясен даже ему самому. В определенный момент жизни мужчина зависит от женщины больше, чем думает. И это даже не момент рождения, нет. Мать примет тебя таким, какой ты есть. А женщина, на которой ты женился, уничтожит тебя любого, какой ты был, какой ты есть и каким ты будешь – если только захочет.
Она захотела.

На что он годится как мужчина?
Он пытался заставить ее бросить курить. Не вышло. Точнее, вышло ровно наполовину. Она продолжает курить до сих пор, но все же она кое-что бросила.
Его.
Не сказать, что капитана это особенно радует.
Она сейчас где-то за сотни миль отсюда сидит на кровати с дымящейся сигаретой «Олд голд» в пальцах.
Это очень сексуально, думает он, лежа на пустой, аккуратно застеленной кровати в аккуратном пустом доме и глядя в потолок. Невероятно сексуально, когда красивая женщина курит. Представив себе дым, с шумом вырывающийся из ее ярко-красных губ, Гельсер едва сдерживает стон. Над ним бледно-розовый потолок, как она пожелала. Теперь это его собственный кинотеатр видений.
Это была не любовь.
Это не любовь.
Это всегда была схватка двух огромных отчаявшихся кровавых зверей на уничтожение. Иногда, лежа после очередной схватки на измятой и скомканной простыне, Гельсер чувствовал себя опустошенным; разряженным, как патрон. Наверное, так же себя будет ощущать «Б‐36» «Миротворец», когда наконец сбросит атомные бомбы на русских. Убийственная алюминиевая птица. А сейчас у него ощущение, что бомбы уже сброшены.
Под брюхом «Миротворца» с отчетливыми хлопками раскрываются три купола.
Атомные бомбы Мк.8 по 14 килотонн каждая.
Привет, русские.

Когда он служил в Корее, он видел пожар на аэродроме. Заправочный шланг сорвало (раздолбай-техник не закрепил его предохранительным шнуром, как положено по инструкции), и тот полетел, разливая галлоны чистейшего авиационного бензина… прозрачная струя, изогнутая в воздухе, как на фотографии Дали с кошками, что была на обложке «Лайф». Гельсер отчетливо запомнил это. Заправочный пистолет упал на бетон, чиркнул по нему… разлетающиеся искры…
Момент, когда в груди замирает. Бензин вспыхнул, огонь побежал по следу. Кажется, даже топливная прозрачная струя в воздухе не успела долететь до земли и вспыхнула огненной красной дугой. Гельсер смотрел тогда, завороженный невероятной красотой этого зрелища. Он потом убеждал себя, что не может этого помнить, такое происходит в долю секунды… но все-таки не убедил.
Он это видел.
Он успел тогда повернуться и отбежать достаточно далеко, чтобы взрыв топливозаправщика только подпалил ему спину. Кусок хлеба в тостере. БУМММ. Пахнуло горячим. Он закричал. Он подумал: хорошо, что на мне бейсболка, а то сгорели бы волосы. А потом его выкинуло из тостера к чертовой матери.
Готово.

Гельсер лежит на койке в заднем герметичном отсеке и чувствует, как его разум скользит на огромной высоте под куполом атомного парашюта.
До взрыва осталось…
зззз… ззззз…
«Самое обидное, что она ушла как раз тогда, когда я собрался ее бросить, – вспоминает он слова одного своего приятеля. – Просто взяла и ушла. Я должен бы радоваться, но какое там. Ты понимаешь? Весь извелся от обиды, потому что неправильно это вышло. Высох весь. Ты думаешь, я сломался, да? А нет. Я пью, чтобы совершенно не ссохнуться. Понимаешь?»
Гельсер представляет вымоченные в виски коричневые мышечные волокна, похожие на волокна сушеной конины. Он моргает. Египетская мумия с ввалившимися щеками, сидящая за стойкой бара «У Джеми», говорит ему: ну, ты понимаешь.
На мумии серый летный комбинезон и форменная бейсболка летчика ВВС.
На ярлычке на груди имя «кпт. Роберт Н. Гельсер».
До взрыва осталось: пятнадцать… четырнадцать…
Зззззз…
На самом деле капитан Гельсер дремлет.
– Сэр!
Его будят раньше, чем нужно, – он чувствует это по внутреннему таймеру, который у натренированного пилота редко дает сбой. Значит, что-то случилось. Он спрыгивает с койки, от прилива адреналина в мышцах пожар и дрожь. От приземления гудят отбитые ноги.
– Сэр, на два часа! – Финни.
Вспышка. На мгновение лед проявляется, будто фотобумага.
Гельсер вминает лицо в стекло блистера. Не может быть. Он моргает, протирает глаза. Чертовщина какая-то.
Затянувшийся кошмар из сна.
Белое поле простирается до самого горизонта. «Миротворец» сейчас в районе Северного полюса. Привет, медведи. Севернее восьмидесятой широты гирокомпас бесполезен, поэтому на него не смотрим. Радиокомпас показывает привязку к передатчикам канадских, норвежских и американских полярных станций – так что не потеряемся.
«Финни, что там?»
«Сэр, вы это видите?»
Они идут на высоте девять километров. До точки поворота осталось двенадцать минут.
Справа по курсу – кусок снежного поля вдруг вздыбливается, набухает, его прорывает белым. Брокколи, думает капитан Гельсер. Больше всего это похоже на белые переваренные брокколи. Взрыв расширяется, растет, и вот – толстый гигантский белый гриб медленно поднимается вверх… выше… выше… если бы здесь были облака, он бы уже их коснулся… но он продолжает расти. И вот он уже почти вровень с «Миротворцем», коснулся стратосферы… основание его отрывается от поверхности воды. Гигантская поганка нависает над самолетом.
Атомный взрыв, понимает Гельсер. Или чертов вулкан. Пожалуйста. Есть в этом районе чертовы подводные вулканы?
Потом Гельсер думает: началось.
Русские идут.
– По местам, – командует он. С удивлением слышит свой спокойный твердый голос. Будто и не он говорит, совсем.
зззззз… зззз…
Гельсер видит, как от основания гриба отрывается и бежит тонкая кромка – след взрывной волны. Лед крошится и замирает, прежде чем вспухнуть (нарыв) белым.
Это русские.
Ударная волна настигает «Б‐36». Грохот такой, что перекрывает рев двигателей. Гельсера отшвыривает на стрелка. До эпицентра взрыва несколько десятков километров, но самолет безжалостно трясет, словно он на полной скорости выскочил с шоссе на разбитую дорогу. Звук такой, словно у Гельсера в голове что-то лопается. Черт, черт, черт. У «Миротворца» гибкие крылья и фюзеляж в месте их крепления. Может, поэтому их и не оторвет. Черт. А может, и оторвет.
«Б‐36» такой огромный, что вместо несущего фюзеляжа у него две силовые балки. И сейчас нужно отправить людей в центральный отсек, думает Гельсер, чтобы осмотрели, не прогнулись ли шпангоуты.
А, черт. Он вспоминает про взрыв.
Гельсер вскакивает и, не обращая внимания на разбитую руку, бросается к блистеру. Время исчезло.
Там, наверное, вода закипела, отрешенно думает Гельсер, глядя, как в белом теле полюса, в подножии гриба истекает черным глубокая рана. Вода, наверное, кипит и парит. От радиации вода теплая-теплая. Окутанная белым облаком прорубь посреди Арктики. Почему я не удивляюсь?
Белый гриб расползается, теряет форму, оплывает. Он стал еще больше, если это возможно…
От его вершины плавно, медленно отделяются облачные кольца.
Это… красиво.
Второй пилот знает свое дело. Он начинает поднимать «Миротворца» выше и выше, в разреженные слои атмосферы. Здесь самолету гораздо лучше. Закладывает плавный вираж влево.
Зззз…
Гельсер смотрит на белую пустыню, проросшую гигантской поганкой, и думает: ззззз… зззз.
«…дни моей жизни».
«Это лучшие дни моей жизни».
Надеюсь, фотоавтоматы включены. Готовая фотография для обложки журнала, не хватает только красной надписи «Лайф».
– И кошек, – говорит он задумчиво.
– Что?!
Да, именно. Черно-белый снимок. Белый гриб, черные летящие кошки, растопырившие когти, словно их несет ударной волной…
И красный жирный слоган поверх «Атомная война началась!». Вот этого только не хватало.
– Отказ второго двигателя, сэр! – слышит Гельсер. Поворачивает голову. Финни кричит ему в ухо и что-то протягивает. Лицо искаженное, словно опрокинутое внутрь себя.
Гельсер наконец понимает, что от него хотят, и надевает наушники.
– …дета! – сквозь жутчайший треск помех.
Он нажимает педаль, переключая микрофон на передачу.
– Говорит командир. Что у нас?
Всплеск черных щупалец. Капитан Гельсер смотрит в окно и не верит своим глазам. Он больше не слушает второго пилота, который что-то кричит сквозь треск. Из-под основания гриба, в расколы льда пробиваются извивающиеся черные отростки. Все это уже не важно. Осьминожка. Усилием воли капитан возвращает ощущение масштаба. Атомный гриб в несколько миль высотой. Тогда эти черные отростки будут…
Вот дрянь.
Они мелькают в разломах льда и исчезают.
– Сэр! Что это?! – Финни. – Что это было, сэр?!
Капитан молчит. Сердце в груди выделывает странное дерганое движение бедрами, наподобие того, что исполнял тот парень, Элвис Пресли. Разве это не безумие?
Ззззз… ЗЗЗЗЗ.
– Занять места по штатному расписанию! – командует Гельсер и бросается к люку. Не важно, что это было, его место сейчас там, в кресле пилота. Даже боязнь темноты и замкнутого пространства временно отступает.
Гельсер заползает в трубу. Люк закрывается.
Ззззз…
Темнота. В следующее мгновение капитан снова чувствует, как парит под куполом атомного парашюта.
Стропы вибрируют «ззззз» от страшного натяжения, потому что теперь он атомная бомба Мк.8 и весит четыре с половиной тонны. Вот откуда этот звук!
Бламц. Лопаются стропы. Бламц! Парашют отрывается. Разум капитана Гельсера стремительно падает в огромное, черное, бескрайнее, кипящее радиоактивное море безумия.
Он летит, набирая скорость.
В ушах ревет разрываемый воздух. В желудке нарастает стремительная пустота.
Он падает в кипящую от радиации черную воду, бултых. Плюх! Он выплывает на поверхность, выплевывает воду, кашляет, хватает ртом воздух… поворачивается…
И здесь его встречает мертвый бог.

Глава 2
Из Монако с любовью

1

Два выстрела прозвучали одновременно.
«Точнее, – подумал Шон Коннери, разглядывая малиновый мячик, выкатившийся к его белым теннисным туфлям, – мы застрелили друг друга в честном поединке с разницей в полсекунды». Жаль, что здесь нет фотоавтомата, наподобие того, что стоит в стрелковом тире в лондонском офисе Ми‐6. Он повел плечами. Спина была мокрой, к носку туфли прилипли травинки. Он снова посмотрел на мяч.
Малиновый цвет на фоне зеленой травы смотрелся вызывающе.
Коннери поднял голову и огляделся. Они играли недалеко от резиденции принца Ренье III, окруженной старинным парком. Запахи гибискуса, лимонных деревьев и шалфея витали в воздухе, смешиваясь с влажными ароматами экзотических орхидей. Отсюда Коннери видел стену старинной генуэзской крепости. Дальше за стеной начинались лавочки сувениров, летние кафе, пляжи и теплое море. Вечером, когда спадет жара, он спустится вниз и выпьет чего-нибудь покрепче в одном из прибрежных баров. Отличная мысль. Пока же вокруг Коннери были зеленые лужайки знаменитого кантри-клуба.
Зеленые лужайки княжества были одной из трех вещей, ради которых стоило устраивать тягомотину с многочасовым перелетом из Лондона и сводящим скулы приемом у английского посла.
– Шон! – раздался приятный голос.
Молодая женщина в короткой белой юбочке подошла к нему, ступая мягко и упруго. Без сомнения, она находилась в отличной спортивной форме. Это была высокая блондинка (но не выше Коннери), спокойная и элегантная.
– Я же говорила, что попаду, – весело сказала она с легким американским акцентом и взмахнула ракеткой. Та со свистом рассекла воздух. – Ну что, будете еще спорить, Шон?
Второй вещью, ради которой стоит посетить Монако, задумчиво размышлял Коннери, являются здешние казино. Третьей – местные девушки. Он посмотрел на соперницу, улыбаясь своей самой ироничной улыбкой.
А первой и самой важной, естественно, теннисные лужайки.
Разумеется, Коннери был рад размяться. Он уже лет сто не брал в руки ракетку, вынужденный заниматься кабинетной работой в штаб-квартире Секретной службы, где развлекался чтением Самых Странных Сообщений на свете. Такая работа для агентов его класса находилась всегда. Бумажная работа. Но раз в год можно было рассчитывать на смертельно опасное задание. Коннери с удовольствием посмотрел на ноги девушки. У нее были загорелые красивые икры и изящные лодыжки.
Очень опасное задание. Чего только не сделаешь ради своей страны.
– Ну же, Шон, сдавайтесь! Не заставляйте меня применять к вам насилие.
Он улыбнулся, показав на щеках издевательские ямочки.
– Ваше высочество, мне остается только подчиниться. Но…
– Шон!
– Сдаюсь, – рассмеялся он, поднимая ракетку над головой.
Спор заключался в следующем: принцесса Монако собиралась доказать, что лучше владеет ракеткой, чем представитель британской нефтяной компании, за которого Коннери себя выдавал (не особо, впрочем, напирая на маскировку). Конечно, это был вызов. Шон улыбнулся и предложил сделать ставки.
Идея дуэли была взята из нашумевшего фильма Куросавы «Семь самураев», от просмотра которого принцесса находилась под большим впечатлением. Они с Коннери становились друг против друга на разных концах теннисного поля. У каждого было по мячу. И один удар решал все.
Принцесса оказалась быстрее.
Теперь Шону предстояло расплачиваться.
– Почему вы играете мячами такого странного цвета? – спросила Грейс. – Это несколько экстравагантно, не находите?
– Это цвета моей компании.
Не мог же он сказать, что цвет мячиков был всего-навсего условным сигналом для «связного». Хотя необходимость в таком сигнале, похоже, отпала (связной не появился ни вчера, ни сегодня, и, вероятно, был уже мертв).
– Что вы говорите? – Грейс посмотрела на него. – А разве у «Бритиш Петролеум» не желто-зеленый логотип?
– Правда? – он поднял брови. – Видимо, я забыл.
– Лжец, – сказала принцесса с улыбкой. Ему понравилось, как она это сказала. – Признайтесь, вы ведь никакой не нефтяник, Шон?
– Скажем так, – он тоже улыбнулся, – нефть – не основное мое занятие.
– Нефтяник вы или нет, вы только что проиграли мне одно желание. Не забывайте об этом, Шон.
Он слегка поклонился:
– Я ваш. В любой момент, как только пожелаете, ваше высочество.
– Зовите меня Грейс.
– Хорошо… Грейс. Еще партию?
Тунк! Бам!
– Ох! – Грейс замерла. Мяч Коннери, пущенный с огромной силой и скоростью, пролетел всего в нескольких дюймах от ее лица. Она подняла руку и коснулась щеки – ничего.
Коннери подошел и встал рядом, глядя на нее сверху вниз.
Грейс посмотрела на него широко расставленными голубыми глазами.
– Вы ведь специально это сделали, Шон?
Он слегка наклонился к ней, для вида, якобы посмотреть, не задел ли ее мяч. На самом деле – чтобы вдохнуть аромат ее волос. Грейс пахла вербеной и американским детским шампунем.
– Нет.
– Вы не джентльмен.
– Это не единственное мое достоинство.
Она сказала:
– Доиграем в следующий раз. Прошу меня простить.
«Рискуешь, Шон», – подумал он, глядя ей вслед.
Принц Ренье известный ревнивец (что не мешает ему заводить шашни направо и налево), за принцессой следят днем и ночью. Тебя уже взяли на заметку, Шон. Впрочем, разве не за этим я здесь?
Коннери покачал головой.
Британское казначейство не слишком рискует, выделяя агентам такую «большую» пенсию: две с половиной тысячи фунтов в год. Она мало кому сможет пригодиться.
Разве что скупому шотландцу, Коннери мысленно улыбнулся, – вроде него.
Коннери знал, что агенты его класса редко доживают до сорока пяти лет, но чем черт не шутит? Он постарается. Шон слишком хорошо помнил время, когда у него не хватало денег даже на то, чтобы заплатить за квартиру или залить пару галлонов в бак мотороллера. Спасибо Королевскому флоту – теперь все по-другому. Звание коммандера, конечно, не наследное княжество с абсолютной монархией, как у принца Ренье, но на холостяцкую жизнь хватает. И, в отличие от принца Монако, Коннери не собирался жениться так рано.
Даже на Грейс.
Он посмотрел, как она идет, как двигаются ее ноги в белых теннисных туфлях.
Разве что на Грейс.

* * *

Коннери остановился у бара. Бармен улыбнулся ему, как старому знакомому:
– Что будете пить, месье?
– Мартини с водкой. И побольше льда.
Ожидая, пока коктейль смешают, он оглядел себя.
Крепкие руки, средиземноморский загар. Белая рубашка «поло» от Лакост. Шорты от Данлоп. Теннисные туфли от Барберри. Белые носки от еще кого-то, он уже забыл (Лаборал? Суинни?). Ракетка с металлической сеткой и амортизатором (он слишком сильно бьет по мячу, амортизатор нужен, чтобы не повредить запястье) от Слезинджер. О чем еще я, черт побери, должен помнить? – подумал он в раздражении. Чувствую себя школьником на уроке по снобизму. Милее всего Шону были бы сейчас рабочие штаны, мятая рубашка и туфли без носков.
И, само собой, гольф.
Монако – слишком маленькая страна для такой игры. Тем не менее здесь есть отличное поле для гольфа – почти на вершине горы. Интересно, французов не смущают летящие через границу мячи?
Проблема в другом: Грейс.
Она не играет в гольф, она играет в теннис. Поэтому я люблю теннис.
Коннери стоял у стойки, потягивая мартини с водкой, вспоминая ее лицо, как она говорит, как смотрит. Вероятно, она играет и в другие игры.
Он поймал на язык кубик льда и с хрустом разжевал.
О, несомненно.

2

Коннери поднялся в свой номер на верхнем этаже отеля «Амбассадор», что находится в десяти минутах ходьбы от королевского дворца (и от казино, что интереснее). Он открыл дверь и насторожился.
Свет не горел.
Хотя он отчетливо помнил, что оставлял его включенным.
В номере кто-то побывал. И, возможно, этот кто-то еще здесь. Коннери достал «вальтер» ППК из наплечной кобуры, ногами аккуратно стянул туфли. Оставшись в одних носках, бесшумно двинулся в глубь номера. Все это чертовски напоминало стрелковый аттракцион, на котором его гоняли в «Сикрет сервис». Только здесь не отделаться фотографией «Ты убит!», здесь все серьезно.
Пистолет холодил ладонь. «Вальтер» ППК отличное оружие, но немного маловат для его руки. Поэтому нажимать на спуск приходится второй фалангой указательного пальца.
Коннери сделал три шага, держа пистолет в опущенной правой руке. В любой момент он мог вскинуть оружие и нажать на спуск, когда ствол пистолета пересечет линию мишени.
Такая техника стрельбы называется «вертикальный подъем» и отлично подходит, когда противник находится на близком расстоянии. Не больше нескольких ярдов. Самое то для шпиона.
Глаза скоро привыкли к темноте. Коннери оглядел гостиную, но не заметил ничего подозрительного. Теперь в спальню? Нет, стоп!
Он вернулся взглядом к двум креслам, что стояли недалеко друг от друга у окна, закрытого шторой.
Вот ты где. В кресле.
Он нацелил пистолет в сторону темного силуэта, мягко отшагнул назад, к стене, и левой рукой нащупал выключатель. Повернул. Присел на колено, вскидывая пистолет. Ну же! С секундной задержкой зажглись лампы – высветив сидящего в кресле человека. Тот держал в руках газету, словно до того, как включился свет, он уже давно и внимательно ее читал.
Пауза.
Коннери выругался сквозь зубы. Опустил «вальтер» и поднялся.
– Слышал новости? – Дэвид Корнуэлл оторвал взгляд от газеты. – Собираются снимать фильм про этого патентованного придурка Джеймса Бонда. Даже объявили общенациональный конкурс. Если бы ты не завязал с актерской карьерой, мог бы принять участие. Ха! – он бросил газету на соседнее кресло.
Коннери пожал плечами.
– Я мог тебя пристрелить, – сказал он, убирая пистолет в кобуру. – Как ты вообще здесь оказался?
Корнуэлл пропустил вопрос мимо ушей. Этот вечно помятый, словно пропущенный через пресс стиральной машины, близорукий, крепко сложенный коротышка являлся агентом высочайшего класса. Но характер у него был отвратительный.
– Ты встретился со связным? – бесцеремонно спросил он у Коннери.
Тот выгнул бровь:
– Здравствуйте, господин премьер-министр, сэр, не узнал вас в гриме.
– Брось, Шон, какие между нами секреты!
– Правда? Желаешь знать, что я ел на завтрак?
С минуту Корнуэлл смотрел на него в упор. Глаза у него были маленькие и карие. Ирландские.
– Зря ты так со мной, Шон. Я мерзкий человек, я отомщу.
– По рукам, – ответил Коннери. – Что будешь пить?
– Виски.
– Лед?
– К черту лед!
Коннери прошел к бару, достал бутылку. Краем глаза он увидел оставленную Корнуэллом газету. На первой странице был заголовок «НАУТИЛУС» ДО СИХ ПОР НЕ НАЙДЕН. Когда Шон наливал виски, зазвонил телефон. Бесцеремонный Дэвид тут же поднялся (а он быстрый, подумал Коннери) и снял трубку. Выслушал, лицо не изменилось. Из него выйдет хороший партнер в покере, подумал Коннери. Или опасный противник.
– Это тебя, Шон, – сказал Корнуэлл. – Задай им жару.
Коннери кивнул, отдал ему стакан и взял протянутую трубку:
– Слушаю.
Знакомый голос:
– Вы слишком загорелый, Шон. Выглядите как настоящий бездельник.
Коннери поднял брови. К. назвал его по имени, а не по номеру, что в служебное время случалось исключительно редко.
И еще К. обращается к нему так, словно они разговаривают в его кабинете в Лондоне, а не беседуют по телефону через всю Францию и Ла-Манш (кабель протянут по дну пролива). Другими словами, это не простой звонок.
– Сэр, вы мне льстите. Как обычно.
– Если вы закончили обольщать принцессу, может, займетесь делом?
Коннери невольно усмехнулся.
– Что я должен сделать, сэр?
– Похитить ее.
Коннери помолчал.
– Не уверен, что правильно вас понимаю, сэр, – сказал он.
Посмотрел на Корнуэлла. Тот пожал плечами.
– Это защищенная линия, – произнес он тоном «а мне-то что?».
– Дело серьезное, Шон, – продолжал К. – Есть основания подозревать, что принцесса находится в серьезной опасности. Вы должны убедить ее исчезнуть на некоторое время. Примените свои особые способности, Шон. Сыграйте Дон Жуана или Ричарда Третьего, кого хотите – хотя уверен, Дон Жуан у вас получится лучше… Не мне вас учить. На этом все. Технические детали операции вам расскажет наш общий друг.
Коннери искоса посмотрел на Дэвида, но тот продолжал делать вид, что его это не касается.
– Удачи, Шон, – сказал К. и отключился. Короткие гудки.
Коннери положил трубку.
«Примените особые способности». Сегодня ему все об этом напоминают.
Когда-то он был актером. Целый сезон с передвижным театральным шоу «Сауз парк», плотник, механик, маляр, установщик декораций, техник, билетер, затем актер массовки. А потом однажды он стал звездой шоу. Восторг толпы. Аплодисменты.
Нет ничего лучше этого. Когда ты выходишь на сцену, ты настолько живой, что кажешься себе бессмертным…
Никакая выпивка с этим не сравнится. Нет.
Коннери покачал головой. Не стоит даже пробовать.
Это как воспоминание о потерянной руке. Или скорее о сломанном и плохо сросшемся пальце на ноге. Именно. Не вспоминаешь о нем днями и неделями, но стоит только купить новые ботинки, как боль возвращается. Нет, он больше не актер. И хватит об этом!
Коннери взял бутылку и налил себе разом полстакана.
– А лед? – участливо поинтересовался Дэвид.
– К черту лед!
– А ты не такой сноб, каким кажешься, – заметил коротышка. – Когда надерешься. Впрочем, мне пора.
Уже открыв дверь, Дэвид повернулся:
– Шон, давно хотел спросить. У тебя есть твидовый пиджак?
Коннери помолчал, внимательно разглядывая коротышку-шпиона. Неужели это была шутка?
– Я скупой шотландский ублюдок, Дэвид, – ответил он наконец. – Конечно, у меня есть твидовый пиджак. – Он поднял стакан, отсалютовал: – Твое здоровье! Ты, чертов долбанутый ирландец.

3

Что плохо в тропиках, здесь невозможно быстро и гарантированно накачаться. Никакой северной качественной выпивки.
Климат не располагает.
Шон Коннери рассматривал розовую рыбу, проложенную льдом, лежащую в витрине ресторана. Каждый посетитель мог полюбоваться и выбрать то, что желает съесть. Посмотри в глаза своей еде. Ему доводилось пробовать и русскую, и итальянскую, и греческую кухню (не говоря уже о британской – самой бестолковой из всех), но этот огромный морской окунь его заинтересовал.
– Эту, – сказал он. Распорядитель кивнул, хлопнул в ладоши. Рыбу тут же вынули изо льда и унесли на кухню. Шон не был голоден, но не собирался уходить просто так.
Это как с женщиной. Лучше попробовать, а то потом будешь слишком высокого о ней мнения.
Цинично сказано, но вполне по-британски. Все-таки «Сикрет Сервис» не благотворительная контора.
Мы выездные ростовщики, как описал однажды К., будучи в мизантропическом настроении, функции внешних агентов СИС. Мы ссуживаем деньги тем, кто в них нуждается. А потом собираем проценты.
Связями, доносами, грязными делишками.
Информация, за которую не просят денег, ничего не стоит – она слишком опасна, слишком горяча, чтобы ее можно было использовать. Поэтому мы должны покупать, покупать и покупать.
Но даже у нас есть некие границы, за которые мы не выходим.
Возможно, мы самые грязные «тихие джентльмены» в истории Британии.
Но все-таки мы джентльмены.
Коннери прошел к своему столику на веранде, выходящей на крышу океанографического музея. Отсюда открывался отличный вид на темнеющую гавань с белыми пятнами яхт, с темно-синим, отливающим у берега зеленью, морем. На огни прибрежных кафе и причалов. На освещенные фонарями сады у королевского дворца. Шон сел и закурил сигарету. Нужно было снова включаться в неторопливый ритм Монако, из которого он сегодня выпал, – спасибо К. и коротышке-шпиону.
Официант принес прозрачный бокал водки со льдом и бутылку содовой. «Перье» – дорогая содовая, но он предпочитал ее. Все-таки скупость у тебя в крови, чертов шотландец. Шон затянулся и выпустил дым, неторопливо стряхнул пепел. В ресторане негромко играло фортепиано. Он прислушался: один из длинных этюдов какого-то русского композитора. Тоска. Возможно, такая музыка и способствует пищеварению, но от нее клонит в сон. Он бы предпочел что-нибудь поритмичнее. Коннери усмехнулся. Что-нибудь рок-н‐ролльное, возможно.
Что ни говори, а он так и остался парнем с улицы, которого нарядили в смокинг.
Часы на площади Тротиг пробили десять.
Шон допивал уже второй бокал, ожидая свою рыбу, когда к нему подошел официант:
– Месье, вас к телефону.
Шон изогнул бровь, посмотрел на официанта:
– Хорошо, я подойду в баре.
Кто бы это мог быть? Впрочем, ожидание хороших новостей ничем не лучше ожидания плохих. Не очень разочаруешься. Он вообще считал себя тем, кого шотландцы зовут «железная шея» – человек, которого трудно задеть. Чувство юмора очень помогает. Коннери поднялся из-за стола и отправился к барной стойке.
Если это Корнуэлл, пошлю его к черту. Сегодня я отдыхаю. Принцессой Монако займемся завтра. У барной стойки он протянул руку – бармен вложил ему в ладонь трубку телефона. Коннери потянул носом воздух – вкусный запах – неужели это моя рыба пахнет? – и сказал:
– На проводе.
– Шон, – услышал он женский голос, который сразу даже не узнал.
– Вы?
Он повернулся лицом к террасе, чтобы бармен не мог прочитать по губам, что он говорит. Через проем было видно его столик с оставленным бокалом. За столиком начинались перила, обрывавшиеся в абсолютно черное ничто. Лунная дорожка колыхалась от дыхания волн. Безмятежность. Княжество Монако. Здесь никогда ничего не случается…
– Шон, я не могу долго говорить, – сказала Грейс. – Можем мы с вами встретиться?
– Да, – ответил он не раздумывая, представляя, как она сидит с трубкой, закусив губу. В ее голубых глазах, в ее безмятежности что-то стронулось, изменилось.
– В ботаническом саду, у рододендронов.
– В моей гостинице, – сказал он. – Я не отличу рододендроны от жареных голубей. Через пятнадцать минут.
Пауза.
– Хорошо, – ответила она. – Это… я не знаю, почему я…
Она резко положила трубку. Возможно, чтобы не дать себе передумать. Это свидание, подумал он с привычным мужским самодовольством: о чем бы ни пошел разговор, это будет наедине, на его территории. Пусть принц Ренье побесится…
Он вернул трубку бармену, сказал «мерси».
– Ваша рыба готова, месье, – сказал, подходя, метрдотель. На тележке вслед за ним вывезли огромное блюдо, накрытое металлической крышкой-куполом.
Коннери с мимолетным сожалением покачал головой:
– Мне нужно срочно уйти. Счет пришлите в отель «Амбассадор», номер двадцать два.
– Месье, – кивнул метрдотель.
– Нет, стойте.
Коннери сделал шаг, оглядел тележку и блюдо. Официант в красном мгновенно сообразил и поднял крышку. Клуб пара взлетел вверх. Рыба была прекрасна. Запеченная в морских гребешках и шпинате, она смотрела на Коннери большими фаршированными глазами. Сквозь поджаристую корочку местами проглядывал нежно-розовый оттенок. Под тонкой кожей гурмана ожидало нежнейшее филе.
– Бениссимо, – сказал Шон с сожалением.
Мне будет о чем пожалеть, когда мое задание здесь закончится. Он дал себе слово вернуться в этот ресторанчик, когда будет время.
А сейчас его ждала Грейс.

* * *

Княжеский дворец Монако, известный как Монако-вилль, был построен в 1623 году, через два века после того, как династия Гримальди отвоевала крепость у генуэзцев. Отважный будущий монарх пробрался туда под видом монаха и открыл ворота своим солдатам. Генуэзцы были изгнаны, а Гримальди превратились в одну из самых респектабельных династий Европы. Но что-то разбойничье в князьях Гримальди все равно осталось.
Коннери шел по темной аллее, освещенной желтыми электрическими фонарями. Запах экзотических растений преследовал его, становясь с каждым шагом все плотнее. Казалось, завеса аромата орхидей, дышащих испарениями тропических болот, почти физически ощутима. Влажной стеной она нависала над ним, заставляя ускорять шаг.
Гудение насекомых над головой.
Коннери прошагал аллею, не оглядываясь. Свернул на боковую дорожку, затем еще раз. Спустя несколько поворотов он убедился окончательно – за ним следили. Кто был этот человек? Эти люди? Он пока не знал, но чувствовал, что они ориентируются в саду лучше, чем он. Не оторваться.
Он пробежал круглую поляну с маленьким фонтанчиком в виде какого-то из греческих богов (или, может, князя Гримальди?). Впрочем, зачем Гримальди памятники? Им вполне хватает собственного музея восковых фигур, где представлена вся династия, начиная с того хитрожопого князя-монаха. Чудовищная традиция, на неизысканный шпионский вкус Коннери, примерно как жить среди мертвецов.
Так и есть. Его пробежка оказалась не напрасной – тот, кто за ним следил, пустился в погоню.
Шон выбежал на аллею, окруженную деревьями без коры и странными серебристо-белесыми кустами, развернулся на месте и рванул обратно. Галстук выбился и развевался, как военно-морской флаг.
Чертов итальянский шелк, подумал Коннери, выбегая навстречу человеку в черном костюме и котелке, словно сошедшему со страниц французских комиксов про Фантомаса. Тот не ожидал такого маневра, раскрыл рот… Удара локтем в челюсть он явно тоже не ожидал.
Коннери остановился над поверженным противником, огляделся. Вряд ли тот был один. Точно не один.
Шон быстро обыскал еще не пришедшего в себя шпика. Выбросил револьвер в кусты. В нагрудном кармане обнаружился бумажник с франками – местными и французскими, записка с рядом цифр (код? номер телефона?) и визитка. Имя «Орвин» ничего ему не говорило.
Человек застонал. Коннери похлопал его по щекам, а когда тот открыл глаза, зажал ему рот ладонью. Тихо! Человек завращал глазами.
– Кто ты? – спросил Коннери негромко. Человек глазами показал куда-то вниз и влево. Коннери залез в карман пиджака. Точно. Шон вынул значок службы безопасности казино. Или, что одно и то же, личной охраны принца Ренье III.
Коннери поднял брови.
– Прошу прощения, – сказал он, убирая руку. – Видимо, я ошибся. Я принял вас за грабителя.
– Все в по… – начал человек, но Коннери вырубил его ребром ладони по сонной артерии. Выпрямился.
Значит, все-таки принц.
Сомневаюсь, что К. имел в виду принца, когда говорил об опасности для Грейс. Правда, развод устранением супруги у обычных людей (Коннери усмехнулся) вещь распространенная. Чем монарх отличается от шотландского забулдыги, калечащего жену железным кулаком? Разве что кулаки у него поменьше.
И жена у Ренье – Грейс Келли, голливудская принцесса.
Звезда кино.
Надо спешить. Коннери слышал вдали шаги – сюда кто-то быстро шел. Шон снял со шпика котелок, надел на себя, застегнул пиджак на все пуговицы и двинулся вперед походкой человека, забывшего в заднице собственный кулак.
Грейс грозит опасность. Но, возможно, всего лишь от ревнивого мужа.
– Жорж, это ты? – классический вопрос. Коннери шагнул вперед и ответил мягким глубоким басом:
– Конечно, нет.
В полосу света попало лицо другого сыщика. Дурацкие усы, они придавали ему сходство с дьяволом из итальянских опер. В последний момент шпик сообразил, что здесь что-то не так, и потянулся за оружием. Коннери ударил ногой… выбил револьвер. Тот улетел в темноту. От следующего удара сыщик легко ушел в сторону, блокировал в стиле окинавского карате ребром кулака. Черт. Коннери ударил прямой левой, затем хук. Сыщик уклонился. В следующее мгновение он перешел в контратаку – Коннери едва успевал закрываться от мелькающих рук и ног. Сукин сын! Коннери отскочил, принял каратешную стойку. Шпик растянул губы в улыбке, оттянул кулаки к бедрам. Коннери бросился вперед. Плечом врезался в сыщика, отбросил его к статуе (Гримальди!) и плюхнул в фонтан. Попробуй сладкую жизнь, сволочь. Шон подпрыгнул и врезался ботинками в воду. Сыщик извернулся и выскочил к статуе, мокрый, поднял голову. Коннери больше не казались смешными его усики. Шон ударил ногой – мимо. Слишком ловкий. Слишком.
Бей, пригласил сыщик. Он почти улыбался.
Коннери кивнул ему, поднял руки, словно собирался сдаться, повернулся и сорвался в бег. Ошалевший сыщик открыл рот. Затем выскочил из фонтана и бросился вдогонку. Идиот. Коннери, обежав кусты кругом, оказался позади него. Теперь он видел качающуюся спину сыщика. За человеком в котелке оставался мокрый след. Если Коннери собирался бежать, сейчас было самое время.
Но Шон в несколько прыжков догнал сыщика и обрушился ему на спину коленями.
Хрустнуло.
Черт. Убивать было уже лишнее.
Коннери поднялся и пошел. Остановился у подстриженных кустов, в пятне фонаря, и оглядел себя. Брюки по колено мокрые, в ботинках хлюпает. Рубашка растрепана и рукав пиджака почти оторван.
Ничего.
Шон подумал, что линия была незащищенная и, значит, в номере его уже ждут.
Грейс!
К гостинице он подходил небрежной походкой завсегдатая. Внутренне холодный, собранный, он прошел через холл, мимо деревянной, украшенной золотыми надписями стойки ресепшена. Консьерж поднял голову. Коннери поймал его взгляд, кивнул и улыбнулся.
Главное, уверенность и наглость. Или, точнее, уверенная наглость. Он прошел гостиницу насквозь, Грейс не было, людей в котелках тоже. Но это еще ничего не значило. Коннери подошел к лифтам, нажал кнопку. Но заходить не стал, спустился по лестнице на нулевой этаж. Там, среди мраморных столбов и полов, возвышалась тележка с голубыми мешками. Белье. Горничные уже вышли в ночную смену.
Внутренний двор отеля представлял собой площадку для отдыха с маленьким бассейном и лобби-баром. Коннери вышел в стрекотание ночи и далекий гул моря. Здесь тоже чувствовался влажный аромат тропиков и Африки, но уже не так сильно, как в саду.
Быстрый взгляд на окна номера. Света нет.
Шон начал подниматься по пожарной лестнице.
Второй этаж. Коннери аккуратно перелез через перила и спустился на балкон соседнего номера. В спешке он едва не потерял «вальтер», теперь он ему пригодится.
Похоже, в номере кто-то был. Пусть это будет Дэвид, попросил Шон. Или Грейс. Лучше Грейс, чем Дэвид, думал он, примеряясь, как перепрыгнуть на балкон своего номера… Ррраз! Он прыгнул. Но даже Дэвид лучше, чем люди в котелках. Два! Под ним пролетала пустота, тянущаяся вниз до травяной лужайки у стен отеля. Свистящая пустота. В следующее мгновение он схватился свободной рукой за перила. Черт! Едва не упал, железные прутья балконной решетки вибрировали под ладонью. Шон задержался, перевел дыхание. Пустота свистела под ним и за спиной. Тихо-тихо.
Он прислушался. В номере ни звука. Впрочем, это скорее подтверждало, что там ловушка. Шон перекинул ногу через перила, медленно, пока не уперся носком ботинка в пол. Потом так же медленно, по дюйму в час, начал переносить вес тела на левую ногу. Скрип – громко скрипнули отличные ботинки от Ллойда. Мать, мать, мать. Коннери снова прислушался. Чувство, что он делает огромную ошибку, не отпускало. Вот и конец твоим планам на пенсию, Шон, дружище.
Вот и…
В номере звякнуло. В следующее мгновение Шон, не давая себе времени на раздумья, плечом выдавил стекло и влетел в комнату. Блямц! – не выдержало стекло, вылетело и разбилось о пол.
– Всем стоять! – крикнул Шон, с бокового кувырка вставая на ноги. И поднимая «вальтер».
Бульк.
Что-то упало, звякнуло и покатилось по полу, с шипением разливая жидкость. Бутылка, подумал он.
– Простите? – голос в темноте.
– Стойте, где стоите, – приказал Коннери, поводя стволом «вальтера». – Я включу свет.
Он двинулся мягко, на ощупь (все повторяется, дежавю) нашел выключатель, повернул. Вспыхнула лампа. Несколько мгновений, сквозь мелькающие пятна, он пытался сообразить, что именно видит.
Наконец зрение вернулось.
Шон моргнул и выпрямился.
– Вот так сюрприз, – сказал Коннери.
– Вы могли бы быть и повежливее, – ответила Грейс. Почему-то мужчины всегда угадывают, когда женщина обнажена. Некоторым, особо одаренным, это удается определить даже по телефону. Но здесь особых талантов не требовалось.
Грейс, принцесса Монако, была в постели Коннери, едва прикрытая одеялом.
Коннери усмехнулся.
– Может, опустите пистолет? – сказала Грейс.
– Не уверен, что это не вторжение.
Он видел нежную, с легким свечением здоровья и красоты кожу ее плеч. Грейс нахмурила брови:
– Вы сами меня пригласили!
– Похоже, придется мне вызвать полицию.
– Даже принцессам иногда хочется тепла, – сказала Грейс.
– Понимаю, – ответил Коннери.
Шон перешагнул через бутылку шампанского – из нее выливалась, пузырясь, желтая жидкость.
«Вдова Клико». В общем, где-то так я это себе и представлял, подумал он.
Он подошел к кровати, наклонился к Грейс, смотревшей на его приближение широко расставленными голубыми глазами. В них было выражение холода и желания.
Странное сочетание.
Коннери сказал:
– Мне кажется, у нас не так много времени.
– Тогда не будем его терять.
Он поднял брови, в задумчивости вспоминая, кого им сейчас следует опасаться.
Она взяла его за узел галстука, притянула к себе.
Их губы почти соприкоснулись.
Это было одно из самых приятных ощущений в его жизни. Момент ожидания. Когда оба любовника уже готовы (предвкушение) и сейчас это случится.
Но еще не случилось.
– Кажется, – сказал он. – Мне все-таки надо быть осмотрительней.
– Молчи.
Они двинулись друг к другу. Губы остановились в миллиметре, уже физическое ощущение… Полмиллиметра… четверть…
Когда их губы соприкоснулись, Коннери почудилось, что комнату залило ярким всепоглощающим светом, стекла дребезжат, а его голова вот-вот оторвется от мучительного наслаждения. Он почувствовал физически, как вспыхивают вокруг предметы, словно проявленные рентгеновскими лучами, как исчезают в белом пламени гостиница, и номер, и кровать, и Грейс, и сам Коннери.
В следующее мгновение принцесса отшатнулась.
Кровать ходила ходуном.
– Что это? – спросила Грейс.
Коннери пригнулся и потянул ее за собой на пол. Стекла уже не дребезжали, хотя, похоже, взрыв (а что еще?) был в стороне княжеского дворца.
– Взрыв, – сказал Коннери. – Что-то большое взорвалось.

* * *

Зарево пожара было видно издалека. Пылало в стороне дворца – огненные отсветы лежали на небе и на поверхности моря.
Потом в пламени возникла небольшая заминка. Только что мелькали в недрах здания пылающие красные язычки, а затем все как-то разом вздрогнуло, промялось, и здание начало разваливаться на куски.
Коннери стоял на балконе, глядя на это.
В горящем аду, извергающем пылающие осколки, он видел крошечные фигурки людей, кричащих и дергающихся. Крыша левого крыла вздулась, словно ее накачивали изнутри сжатым воздухом. Пауза. И прорвалось выплеском огня. Маленький атомный взрыв, подумал Коннери, наблюдая, как впрыскивается в черное небо огненно-красный гриб. Маленький, крошечный. Похоже, принцессе стоило опасаться не людей принца…
А кого-то еще.
– Что там? – спросила Грейс, выглядывая из номера.
– Не ходите, там стекло, – сказал Коннери, не оборачиваясь. – Пораните ноги.
– Что там? – спросила она неожиданно низким, севшим голосом.
– Ваш муж был во дворце? – Он никак не мог оторваться от зрелища гибнущего в огне здания. Вот тебе и тихое княжество. Ветер с моря разбрасывал искры, летящие потоком, в сторону тропических садов и кантри-клуба. Возможно, скоро будет гореть не только дворец.
– Да.
– Что «да»? – Крыша треснула и развалилась на глазах. Даже отсюда он чувствовал горячее дыхание огня, слышал рев его и крики сгорающих заживо людей. Кранк! В пламени что-то взорвалось, в небо взлетел металлический баллон, прочертил огненный след, как комета. И упал в море. Коннери повернулся к Грейс.
Она стояла в дверях балкона, закрываясь простыней, как римской тогой. Прекрасна. И на вид совершенно спокойна.
Грейс перевела взгляд на Коннери. В ее глазах отражалось пламя пожара.
– Мой муж… Он мертв?
Шон подумал и кивнул:
– Возможно. Накиньте что-нибудь. Полагаю, нам придется бежать.
Грейс подчинилась. Он прошел за ней в номер. Пока она искала одежду, он налил себе выпить. Полный стакан водки, отличная штука от нервов. И стал смотреть, как она одевается.
Грейс совершенно спокойно, нагая, не стесняясь его (очень красивая: когда принцесса нагнулась, на ее спине словно выступила цепочка круглых бусин), подняла свою одежду. Он стал пить мелкими глотками. Водка обжигала нёбо и прогрела пищевод до самого желудка. По вкусу она была как вода. Только ледяная.
– Нет, – сказал он, когда Грейс взялась за юбку. Она посмотрела на него, словно не понимая, кого перед собой видит. Коннери мягко вынул юбку из ее рук, бросил на кровать. Потом вдруг ударил принцессу по лицу. Хлесткая пощечина. Красный след пальцев. Она схватилась за щеку, глядя на него с недоумением и растерянностью… набрала воздуху в грудь, чтобы что-то сказать… и вдруг разрыдалась. Рыдание прорвалось, словно вода сквозь плотину в Новом Орлеане. Скоро не останется ничего живого. С красным лицом, с потекшими глазами, Грейс всхлипывала и дрожала. Изнутри нее поднимался вой. Коннери шагнул вперед, взял принцессу за подбородок одной рукой, с силой запрокинул ей голову и поднял стакан.
– Пейте, – сказал он.
Она замотала головой, он удержал. Ударил ее по щеке еще раз.
– Пейте.
Шон прижал стакан к ее губам, заставил разжать зубы. Она начала пить. Коннери влил в нее весь стакан, заставил проглотить (из нее рвались рыдания) и только тогда отпустил. Грейс упала на ковер, скорчившись от боли в желудке и приступов тошноты. Сквозь и то, и другое прорывались всхлипы.
Он собрался, проверил «вальтер», вынул из сейфа пачку денег и британский дипломатический паспорт. Он больше не пригодится, слишком велики шансы засветиться. Скорее всего, те, кто взорвал дворец, быстро вычислят, где сейчас находится Грейс и с кем она.
Теперь предстояло увезти ее отсюда.
Он вернулся в комнату. Грейс уже сидела на ковре. Глаза красные. Его мгновенно захватило желание овладеть ею здесь же и сейчас (что было бы разумно в психологических целях, но не совсем удачно в целях выживания). Убийцы скоро будут здесь. Конечно, если целились в нее. Но взрывать даже из-за принцессы целый дворец – это слишком. Сколько взрывчатки понадобилось? И какому безумцу это нужно?
Он подумал и вернулся в спальню. Вынул из шкафа один из своих костюмов, светло-серый, пошитый в Лондоне, на Сэвил-роу. Перекинул через локоть и добавил шляпу.
Вернулся к Грейс. Бросил ей костюм на колени.
– Зачем вы?
– Так вас никто не узнает. Будем надеяться. – Коннери вздохнул. – Одевайтесь.
Она посмотрела на него и нехотя кивнула. Выглядела она уже лучше. Водка начала действовать.
Через несколько минут перед ним стоял развязный молодой человек с надвинутой на глаза шляпой. Принять его за мужчину было бы сложно, впрочем, этого и не требовалось. Требовалось лишь на некоторое время смутить наблюдателя. Коннери встал и провел ладонью по бедру Грейс.
– Отлично, – сказал он. – Двинулись. Ботинки… черт.
– Да, – она была бледна. Он наклонился и осмотрел ее ступню.
– Вы порезали ногу.
– Я знаю, – она покачнулась. Грейс то бледнела, то краснела. Ощущение, когда узнаешь, что какие-то неведомые люди твердо решили тебя убить, многих лишает воли к сопротивлению. Но не Грейс.
– Надевайте свои туфли, а мои ботинки сверху.
Они вышли из номера. Спускаться по пожарной лестнице он не рискнул.
Коннери вспомнил, как в детективах ведут себя преследователи. Глупо. Но иногда те, кого ловят, ведут себя еще глупее. Поэтому надо быть умнее.
– Пошли, – сказал он. По пути к лифту он каждую секунду ожидал нападения или засады, но обошлось. Может, ничего тут нет, а он всего лишь параноик. И убить хотели Ренье. Все равно стоило быть осторожнее. Они с Грейс прошли мимо лифта и начали спускаться по лестнице. Лифт был потенциальной ловушкой. Лестница тоже… но там была некоторая свобода маневра.
Сад экзотических растений расстилался в темноте перед ними. Запах гари стал сильнее, черные деревья были очерчены красноватыми контурами. Треск и рев пламени. Вой сирен.
– Куда мы? – наконец спросила Грейс. Они шли уже минут десять, постепенно забирая к гавани. Коннери мотнул головой – не сейчас. У них оставался единственный вариант. Порт. Но для начала нужно было найти Дэвида.

4

Шон заметил, как в арку прошел человек в темном котелке. Черт. Коннери повернул голову, увидел еще одного у лестницы на первый этаж.
Приехали.
Коннери бросился бежать, держа Грейс за руку. У него неплохая скорость, хотя в футбол он не играл уже очень давно. Человек в котелке пытался ему помешать – Коннери пригнул голову и бросился вперед, как выпущенный из катапульты палубный истребитель британских ВМФ. Р‐раз! Грейс вскрикнула. Человек отлетел в сторону, перекатился и остался лежать. Коннери даже не остановился. Все-таки в футболе его ценили не за скорость, а за агрессию и грубый натиск. Пришло время кое-что вспомнить.
Они пробежали под аркой Святого Людовика.
Человек в котелке повернулся, в его руке блеснул пистолет.
Выстрел.
Коннери нырнул, его тренированное тело привычно перешло в длинный кувырок. Встав на ноги, он выстрелил два раза. Бах, бах! Человек в котелке вздрогнул. Коннери замер в выпаде, едва не распластавшись по земле, держа в руке «вальтер» ППК.
Дымок поднимался из ствола вверх, свиваясь в петли аркана таро. Шут и Смерть.
Человек в котелке сделал шаг, глядя на Грейс в упор неподвижными глазами. И вдруг повернулся вокруг свой оси и упал. К мощному аромату гибискуса и гари добавился запах крови.
Дворец все еще горел. Коннери слышал сирены пожарных машин (скорее всего, сюда спешили пожарные команды из соседних французских городков). Скоро и полиция подтянется. Нужно спешить.
Через несколько минут они уже были у отеля «Океаник», где остановился Корнуэлл. Сопровождаемый надоедливым запахом тропических растений, Коннери поднялся по лестнице, практически таща за собой Грейс. У входа в номер он достал «вальтер» и постучал рукояткой в дверь.
– Дэвид! Дэвид, это я, – крикнул он на всякий случай. Тишина.
Коннери повернул ручку. Не заперто. Осторожно перешагнул через порог… В следующее мгновение в лицо брызнули каким-то распылителем – он рефлекторно пригнулся и прикрыл лицо. Задержал дыхание.
Черт.
Коннери выпрямился и ударил хуком. Лязгнуло! Руку прошило болью. Человек покатился по полу. Коннери сделал шаг, чтобы ударить его носком ботинка, но вдруг почувствовал, что влажный дух экзотических растений становится удушающим. Он рванул узел галстука, комната перед глазами закачалась.
Быстрее!
Ударом ноги он выбил окно, звон стекла, в комнату ворвался свежий морской воздух – полегчало. Коннери вдохнул – головокружение прошло. Повернулся к Грейс, смотревшей на происходящее расширенными глазами.
– Газ, – хрипло сказал он. – Задержите дыхание.
Аэрозольный баллончик, красный с белым, с надписью «Канди милк» откатился к его ногам. Молоко для завтраков, подумал он автоматически. Перед употреблением встряхнуть. Распылить на хлопья. Запах горьковато-миндальный – цианистый калий? Тогда я уже был бы мертв. Но это пахнет не газом…
Человек лежал неподвижно.
Коннери наклонился над ним, перевернул на спину. Понятно. Черт. Шон выпрямился, брезгливо отряхнул руки. Лицо человека было искажено мрачным, звериным выражением, зубы обнажены в предсмертной гримасе. На губах и подбородке клочьями застыла желтовато-коричневая пена. Капсула с цианидом. К сожалению, мы так и не узнаем, кто это был.
И зачем он это делал.
Красные? Алжирцы? Баски?
Кому, черт возьми, могло понадобиться карликовое княжество? Оно, конечно, битком набито «капиталистами», как говорят красные, но – взрывать его? Это не похоже на марксистов. Да черт возьми, это вообще ни на кого не похоже.
Коннери покачал головой.
– Поднимите руки! Живо! – приказал знакомый голос. Грейс изменилась в лице и медленно подняла руки. Ловушка. Коннери вскинул пистолет… патронов, жаль, мало. Всего пять.
Корнуэлл выглянул из-за плеча Грейс, моргнул.
– Какого черта, Шон? Что вы тут устроили?
– Дэвид? – Коннери вдруг понял, что чертовски устал.
– А кто еще? – удивился тот. – Но что еще за мальчишка с вами?
Дэвид развернул «мальчишку» к себе лицом. Пауза… Глаза его чуть дрогнули – и все. Он опустил пистолет.
– Добрый вечер, ваше высочество, – сказал он и перевел взгляд на Коннери: – Да, Шон. С тобой не соскучишься.

* * *

Порт был освещен светом от пожара, как огромной лампой. Над отвесной скалой, спускающейся к гавани, пылал гигантский факел. Однообразный глухой рев. Искры летели с обрыва. Пока ветер был с моря, он относил их к берегу, но ветер в любой момент мог перемениться. На причалах бегали и суетились, кто-то поднимал паруса, кто-то отвязывал швартовы, но по большей части люди просто метались в разные стороны и кричали. Коннери буксиром тянул за собой Грейс. Они шли по причалу. Коннери то и дело терял из виду спину Дэвида, который должен был привести их на место.
– Яхта называется «Королева юга», – сказал Дэвид. – Не забудьте.
Но ключи от яхты в любом случае были у него.
Матрос в черном бушлате попытался оттолкнуть Коннери, но получил отпор. Bâtard , прохрипел матрос. Ублюдок. Коннери безжалостно врезал ему под дых и по яйцам. Привет от британского флота, лягушатник!
Сзади кто-то закричал. Этансьон!  Осторожно!
Коннери поднял голову. Над их головами пронеслась горящая балка, как пылающая комета, и упала далеко впереди. Бах! Она врезалась в одну из яхт. Пауза. Крик вокруг поднялся до панического. Яхта вспыхнула, словно была сделана из спичек.
Черт, выругался Коннери и прибавил шагу. Теперь он уже распихивал людей, не церемонясь.
Где же?!
Руку Грейс едва не вырвали у него из ладони. Коннери развернулся и ударил наглеца в челюсть. Удар пришелся по скользящей, но наглец упал.
– Шон! – услышал он крик.
Дэвид махал рукой с большой яхты. Это была не моторная современная игрушка, а парусный полуторакорпусник, старый добрый, отделанный английским деревом.
– Сюда!
Они бросились к яхте. Коннери легко перепрыгнул на палубу, повернулся, чтобы подать руку Грейс. Поздно. Принцесса уже была здесь. Она в отличной форме, подумал Шон. Хорошо.
В воду рухнула горящая балка. Пшихх! Взвился пар.
Он поднял голову. Над пламенем пожара он увидел тонкие, как спицы, сверкающие струи пожарных брандсбойтов. Покачал головой. Нет, это даже за сутки не потушишь. Выше по склону пылал многоэтажный дом. Отель «Париж» пока не загорелся, его поливали из шлангов пожарные (Коннери видел их черные фигурки). Все, пора было ехать.
Эпоха Гримальди закончилась.
– Отчаливаем! – крикнул Корнуэлл и ушел к штурвалу.
Коннери вспомнил о главном, перепрыгнул на берег, отвязал швартов, перебросил его на борт яхты. Прыгнул вслед. Палуба под ногами вздрогнула и задрожала – Дэвид включил моторы. Все-таки это была шпионская яхта, а не просто старое суденышко.
Яхта медленно начала сдавать назад, разворачиваясь. Вода за кормой забурлила. Несколько яхт уже пылали. Две успели отойти от берега и уходили подальше от убийственного огня.
Коннери наблюдал, как «Королева юга» развернулась носом в открытое море и дала малый вперед. Они прошли мимо причала. Корнуэлл стоял у штурвала. Приходилось лавировать, чтобы избежать столкновения с обломками в воде. Коннери ждал, что они вот-вот напорются на что-нибудь, но Дэвид оказался молодец. Пару раз они чудом избежали столкновения с другими яхтами.
– Идите в каюту, – сказал Коннери. Грейс не ответила. Как завороженная она наблюдала, как сгорает ее дом, ее княжество. Ее сказка.
Яхта набрала ход и теперь рассекала пену, взлетая с волны на волну. Море под ней казалось черным и бездонным, словно преисподняя. И там не было ничего.
– Почему я с вами? – Грейс наконец нарушила молчание.
– Потому что вы нам нужны.
Грейс покачала головой. Невероятно красивая даже в такой момент.
– Я могла бы быть там, – сказала она, глядя на пылающий дворец. – Вместе с моим мужем.
Бесчувственный Дэвид хмыкнул. Он стоял спиной к ним за штурвалом.
– Да, – сказал Коннери.
Грейс повернула к нему лицо, глаза блестели:
– Кто вы такие?
– Секретная служба ее величества.
– Шпионы?
– Что-то вроде.
– Вы могли спасти моего мужа, – это был не вопрос, а утверждение.
– Возможно. Но мы были уверены, что опасность угрожает только вам.
– И вы ошиблись.
– Да.
– Знаете, – сказала она, глядя на удаляющийся берег. – Когда это случилось, я вдруг забыла, что Каролина… моя дочь… сейчас во Франции, у тети. Я почему-то подумала, что она там, во дворце… – Грейс подняла голову. – Там, где все это… – она посмотрела на Коннери. – И тогда я умерла. Не знаю, сколько прошло, прежде чем я вспомнила, что дочери там нет… мне казалось, целая вечность. Целую вечность меня не было. Я умерла. А теперь я снова живу. Но многие хорошие люди погибли. Я живу, но не чувствую, что я живая. Мне так холодно. Так холодно. Что вы на меня смотрите?! Я живая! живая! живая! Слышите вы?!
Коннери молчал. Потом пошел к ней. Когда Грейс замахнулась, чтобы ударить его по лицу, Шон поймал ее руку. Грейс дернулась, вскрикнула: «Пустите!» Он поднял ее на руки и понес. Она кричала и отбивалась. Дэвид равнодушно стоял за штурвалом, продолжая управлять бегом яхты. В бездонном небе холодно блестели звезды.
Коннери понес отбивающуюся Грейс в каюту. На полпути она вдруг перестала вырываться и прижалась к нему.
Он принес ее в каюту, положил на кровать. И стал раздевать.
А потом доказал ей, что она жива. Ее страсть озарила каюту, словно ядерная вспышка. Ударной волной чуть не сломало койку и переборку. Радиацией чуть не сожгло у него все волоски на руках.
Наверху Дэвид Корнуэлл вел яхту к берегам Италии, слышал скрип дерева, стоны и крики и был совершенно невозмутим, как рельсовое железо.

* * *

Грейс вышла из каюты, закутанная в плед. Коннери улыбнулся и встал, но она села не к нему, а чуть подальше. Море, светлеющее на глазах, молочного цвета, было спокойным. Вглядываясь в даль, можно было различить чуть более темную полоску горизонта. И слабое предчувствие розового. Коннери посмотрел вниз, за борт. Вода ворочалась за кормой, лишь слегка потревоженная, сонная.
Яхта скользила в молочно-сером море, словно призрак. Если бы не мелкая дрожь под ногами и легкий гул мотора, можно было бы подумать, что они плывут в подземное царство мертвых. Пересекают Стикс. Яхта «Королева юга» везет в Аид бывшую принцессу, бывшего актера и бывшего (Коннери покосился на Дэвида) человека. Они шли уже несколько часов, забирая все дальше к юго-востоку. Дэвид покачивался, стоя за штурвалом. Лицо его чуть опухло от бессонной ночи, но не выглядело сонным.
Коннери прошел к носу, взял из ящика бутылку содовой. Лучше бы кофе, да и пить он не хотел. Но почему-то взял.
Открыл консервным ножом (шпок) и вернулся на корму. Содовая была холодная, даже зубы заломило.
– Иди спать, я подежурю, – сказал он Дэвиду в спину. Тот, не поворачивась, покачал головой. Нет так нет. Коннери решил не настаивать. Его проблема – яхта. А моя…
Он подсел к Грейс. Она повернула голову, мазнула по нему синим взглядом, отвернулась. От бессонной ночи глаза у нее стали глубокими, как колодцы, а веки припухли. Теперь она выглядела на свои тридцать. Но все равно была чертовски красивой, даже красивее, чем тогда на корте.
– Скоро будем в Италии, – сказал Шон.
Она не ответила, продолжая смотреть, как разбегается за кормой вода. Яхту слегка покачивало. Утренний штиль.
– Как вы?
Она повернула голову, посмотрела на него:
– А как я должна быть?
– Не знаю. Хотите содовой?
Грейс медленно покачала головой, закуталась поплотнее в плед. Нет.
– Вы знаете легенду об Орфее?
– Что вам от меня нужно? – спросила она враждебно.
– Если бы мы не трахались полчаса назад, я бы сказал что-то грубое. Но раз мы трахались, то грубить мне как-то неловко.
– Простите, – она замотала головой. – Я… я боюсь.
– Это бывает, – сказал Коннери мягко. – У вас есть все основания бояться. Но теперь все будет хорошо. Обещаю.
Она посмотрела на него едва ли не с ненавистью.
Коннери допил содовую, выбросил бутылку за борт. Затем поднялся, прошел по палубе и спустился в каюту. Там был встроенный в стену приемник. Коннери подкрутил ручки, попробовал – шипит, трещит, но, похоже, работает. Он выбрал канал и долго подстраивал частоту. Вот!
– …из достоверных источников стало известно, что советская делегация настаивает на соблюдении уложений международного права. Предложение о придании Антарктиде статуса свободной, безъядерной зоны и особого статуса ничьей земли обсуждалось в присутствии минис.. – Коннери повернул ручку, наткнулся на рок-н‐ролл. Мягкий голос, растягивая гласные, как котяра, выпевал слова. «Все в порядке, мама. Все в порядке». Коннери стал слушать, на самом деле не слушая, а размышляя. Закурил. Рок-н‐ролльчик кончился, ведущий объявил имя исполнителя:
– Элвис Пресли, мадам и месье! Великолепно! А сейчас послушайте о новом средстве против облысения… – Коннери повернул ручку. К чертям такое радио. Сплошная реклама. Он провел рукой по волосам. А я ведь тоже начинаю лысеть. В двадцать девять – надо же.
– …Раскройте глаза свои! – запричитало радио по-итальянски. Католики, м‐мать.
Грейс молилась, не переставая, с того момента, как они переспали. Для Коннери это не то чтобы стало неожиданностью… Но да, он удивился.
Он поискал сигареты. Не нашел.
– Дэвид, курить есть?
Тот покачал головой:
– Черт его знает. Вроде кончились. Поищи там в шкафчиках, вдруг найдешь.
Коннери нашел сломанную сигарету, оторвал кусок, закурил, сидя на полу.
Похоже, есть религии, в самое существо которых заложено распутство. Была бы Грейс такой сексуальной, горячей штучкой, раскаленной как вулкан изнутри, если бы не была набожной католичкой? Черта с два. Если не забить пыж как следует, пушка не выстрелит. Пшикнет сгоревшим порохом, и все. А Грейс…
Кто же хочет ее убить, думал он. Кто?
Он снова принялся крутить ручку приемника. На стеклянном табло с разметкой частот и городов (Париж, Мадрид, Москва, Висконсин). Добрался до Лондона. Почему-то о пожаре в Монако почти никто не говорил. Зато все привязались к третьему ледовому походу американцев. Ну и что? Что они там забыли, на полюсе?
От утренней свежести Шон прозяб. Стоило накинуть плед или выпить чего-нибудь крепкого.
– …Москва настаивает, что Антарктида – общественная собственность, судьбу которой должна решать Организация Объединенных Наций. Сегодня в Москву с визитом вежливости прибыл президент республики Самбия Роберт Могуту…
Коннери в сердцах повернул ручку, перескочив сразу на Марсель.
– Н‐о‐о регорьян, но-о же неве регорьян, – раздался из динамика резковатый, сильный женский голос. Наконец-то музыка. Подойдет. Коннери сделал звук на полную и поднялся наверх. Сел рядом с Грейс. Музыка слышна и здесь. Он смотрел назад. Где-то там исчезало за молочной пеленой воды и тумана княжество Монако.
Яхта шла, двигатель гудел. Незнакомая певица гортанно пела:

Нет, я не жалею ни о чем. 
Я сегодня забываю радости и печали, 
Провалы и взлеты, забываю все. 
Сегодня 
Я начинаю жизнь снова. 

Звуки разлетались над затихшей поверхностью моря.

Я начинаю жизнь с нуля. С тобой. 

5

Конец мая в Риме – отличная пора для влюбленных. Еще не так жарко, чтобы пришлось бежать из города, и уже не так холодно, чтобы по ночам прятаться в номере под тремя одеялами. Портье отеля «Фонтана», окнами выходящего на площадь де Треви, мог похвастаться тем, что видел больше влюбленных, чем папа римский. Но эти люди на влюбленных не походили. Нет, куда там.
Эти двое ненавидели друг друга.
Это было очевидно. То есть на первый взгляд это не бросалось в глаза, но опыт… опыт не зря называется опытом. Чутье метрдотеля не подводило. Они могли сколько угодно целоваться на глазах у прохожих, гулять по Риму, взявшись за руки, даже заниматься любовью у себя в номере, сутками не выходя оттуда… Было главное, чего не изменишь. Они яростно, страстно и нерассуждающе ненавидели друг друга. Он понял это с первого взгляда.
Они взяли дорогой номер (хорошо, не для новобрачных) на верхнем этаже и зарегистрировались как семейная пара.
– Проводите сеньора и сеньору в номер 216, – вполголоса сказал метрдотель. Консьерж кивнул.
Мужчина был высок, черноволос и насмешлив. Женщина с каштановыми волосами, возможно, недавно покрашенными. Темные очки. Метрдотель проводил женщину взглядом (смутно знакомая, очень красивая, ей больше бы подошло быть блондинкой), потом вернулся за стойку и набрал номер.
– Они здесь, – сказал он и положил трубку.
Грейс прошла в номер, пока Коннери давал мальчику на чай. Скупой шотландец, но если не дать хорошие чаевые, это запомнят. Играй, держи образ, и все будет отлично.
В ванной зашумела вода. Коннери кивнул сам себе и двинулся к бару. В деревянном шкафу был спрятан холодильник, там обнаружились водка, красное сухое вино и сыр.
А в ведерке на столе было шампанское. Он достал бутылку и хмыкнул. Дешевка. Впрочем…
– Кажется, мы здесь надолго, – сказал он и начал развинчивать проволоку. – Считайте это приключением, – сказал Коннери через полчаса, допивая последний бокал. На столе стояла пустая бутылка шампанского. Грейс смотрела на него, словно не понимая. На ней был махровый розовый халат, на голове – полотенце. – Я думал, вам надоела скучная размеренная жизнь?
– Напротив, я уже начинаю по ней скучать. Дайте сигарету.
Коннери поднял брови, но подчинился.
Она вынула из его серебряного портсигара тонкую сигарету с фильтром. Morland Balkan, его любимые. Коннери щелкнул зажигалкой. Грейс прикурила, завороженно глядя на голубоватый огонек.
Она выпустила дым из сложенных кольцом губ. Это было… красиво.
Грейс тут же закашлялась.
– Я никогда не курила, – пояснила она. – Теперь понимаю почему.
– Как вы?
Она посмотрела на Коннери:
– А как я должна быть?
Он пожал плечами и решил сменить тему:
– Это правда, что вы отказались от роли, которую вам предложил Хичкок?
– Вы любите фильмы Хича? – ответила Грейс вопросом на вопрос.
Он усмехнулся:
– А вы?
– Совсем нет. Но мне нравилось у него сниматься. Еще бы. Я знаю, у него были фантазии, связанные со мной. Я нравилась ему как-то по-особенному, не так, как другим мужчинам. – Грейс посмотрела на него: – Не так, как вам, Шон.
Он не сразу нашелся, что сказать.
– Это… неудивительно.
– Да. Вы пещерный человек, Шон, и привыкли получать женщину, которую хотите. Вы бьете ее по голове дубиной и тащите в свою пещеру. То, что дубину мужчинам теперь заменяет смокинг, пошитый на Сэвил-роу, ничего не меняет.
Коннери помолчал. В ее словах был резон.
– А Хичкок?
Грейс выпустила дым.
– Он мог получить меня, если вы об этом. Если бы только захотел. Но он не хотел разрушать… и хотел большего. Хич любил меня через свою камеру. Возможно, он единственный и любил. В перерывах между дублями он лично поил меня чаем. Смешно, правда?
Она смотрела на него спокойно. Коннери вдруг ощутил, что сердце у него стучит и ладони вспотели. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он шутливо обратился к Грейс:
– Как думаете, режиссер может стать хорошим мужем?
– Нет.
– А шпион?
– Нет. – Она помолчала. – Но, с другой стороны, любой мужчина вряд ли может стать хорошим мужем… Вы предлагаете мне руку и сердце, Шон?
Он помедлил. Как прыжок с парашютом: обратного пути не будет.
– Да.
Впрочем, всегда можно не дергать за кольцо.
Молчание затянулось. Он посмотрел в ее голубые глаза и понял, что ничего не может в них прочитать. Совсем ничего. Снежная королева. Вулкан под снегом.
– Я замужем, – произнесла она наконец.
– Уже нет, – сказал он и спохватился.
Джентльмен – это человек, который всегда выглядит таким вежливым, каким бывает лишь изредка.
– Чтоб меня! Ваш муж… – начал он. Грейс перебила:
– Я чувствую… печаль. И облегчение.
– И все же… что ты ответишь на мой вопрос?
Она положила сигарету и раздавила ее.
– Трахни меня.
– Ты не ответила.
– Трахни меня как можно сильнее.
Губы ее были ледяные.
Когда все закончилось, она лежала на кровати обнаженная, подперев голову рукой, и рассматривала его татуировки. Коннери сделал их во время службы на флоте. Тогда он был молодым лопоухим матросом, которого подкосила язва желудка. Кто же знал, что через несколько лет он вернется туда с повышением. Коммандер Коннери, да.
«Шотландия навсегда» и «Мама и папа».
В общем, кое-что из его характера эти надписи отражают.
– Вы помните, Шон, что обещали мне одно желание? – сказала Грейс.
– Конечно, – ответил он почти без заминки.
Она перевернулась на спину и закрыла глаза. Синий свет погас.
– Оставьте меня в покое, пожалуйста. И больше никогда не появляйтесь в моей жизни.
Коннери молча встал и начал одеваться. Закончив, положил «вальтер» в наплечную кобуру и надел пиджак. Грейс лежала, глядя в потолок.
– Я пришлю за своими вещами, – сказал он и вышел. Так себе прощальная фраза.
На площади де Треви плескалась жизнь, как форель в садке в рыбном ресторанчике. Фонтан был окружен приезжими, бросавшими монеты, чтобы вернуться в Вечный город еще раз.
Вопрос: зачем?
Он внезапно вспомнил, как сидел здесь за столиком в пятьдесят четвертом, а киношники снимали фильм с той симпатичной девушкой, Одри Хепберн, которая играла принцессу. Как же он называется? «Римские каникулы». Точно. Одри Хепберн и Грегори Пек. Хороший актер. Он много раз видел плакаты, но так и не удосужился посмотреть фильм. Может, и стоило. Может быть.
Коннери купил газету у старика с коричневым, высушенным лицом.
– Американо? – спросил тот надреснутым голосом. «Американец?»
– Но. Грацие.
Заголовок гласил:
«АТОМНАЯ ВОЙНА? Зачем Советы взрывают Северный полюс».
Сучка, подумал Коннери. А потом, без всякого перехода: интересно, чем русским насолили белые медведи?

Глава 3
Русские

МОСКВА (ТАСС) от 12 июня 1959 года: 
Вчера, в 14 часов 28 минут советские сейсмические станции зафиксировали землетрясение в районе Северного полюса силой около 7 баллов по шкале Рихтера. Заборы проб воздуха дают повод назвать это явление взрывом ядерной природы мощностью около 1,5–2 мегатонн. 
Это дало повод правительству США и некоторых европейских стран обвинить Советский Союз в проведении испытаний в международной зоне. 
ТАСС уполномочен заявить: Советский Союз не причастен к так называемому атомному взрыву в районе Северного полюса. Это грубая нападка антисоветски настроенных сил. Советский Союз не раз выступал с мирными инициативами по поводу ограничения и запрещения ядерного оружия. 
Еще более смехотворной выглядит попытка недобросовестных западных СМИ обвинить советские Вооруженные силы в потере атомной бомбы, которая якобы и вызвала взрыв. 
Все советские ядерные заряды (в том числе и водородные) находятся в полной сохранности и в любой момент могут быть использованы для отражения агрессии против Советского Союза. 

– Думаю, это достаточно завуалированный ответ, – сказал министр. – Как считаешь, Ваня?
Генерал Алексеев, в прошлом участник боев в Корее, ныне – командующий киевским военным округом, пожал плечами. Это не то чтобы его удивляло. Но все-таки взрыв ведь не иголка, его в стоге сена (и даже всего полярного снега) не спрячешь. Генерал настаивал, чтобы в заявлении прямо указывалось «атомный взрыв был», сейчас выясняется, как и зачем. Пелена секретности тут ни к чему – западные если что выведают (а они узнают, радиоактивные пробы воздуха дают точный ответ), то скандала не избежать. Лучше сразу сознаться в чем-то меньшем, чем потом получать за большее, которое, несомненно, раздуют западные газеты и пропаганда. Скрытность – большая ошибка в этом случае.
Впрочем, даже не это главное.
Алексеев покачал головой:
– Думаю, у нас могут быть проблемы посерьезнее. Если мои предположения подтвердятся.
– Серьезнее, чем даже Третья мировая? – едко переспросил министр обороны.
– Так точно, Родион Яковлевич.
– Ну-ну.
– Товарищ министр, разрешите представить соображения?
Министр поморщился.
– Ну-ну, Ваня, – повторил он. – Давай без этих твоих. В чем дело?
Алексеев сделал шаг и положил на стол тонкую папку в дешевой канцелярской обложке, скрепленной желтыми жестяными зажимами. Министр поднял голову:
– Что это, Ваня?
– Отчет по «группе тридцать».
– И о чем мне это должно говорить?
– Лодка «К‐3», Родион Яковлевич. Задание похода составлялось по докладу, представленному группой. Помните, я докладывал…
– Что вы мне голову морочите, – проворчал министр. – Ваня, у меня нервы, знаешь, не железные. Я уже вторые сутки на кофе и валокордине сижу. У меня сердце уже задергано туда-сюда. У меня тут на Северном полюсе ЧП такое, что ложись и помирай, если ты не в курсе. А ты хочешь, чтобы я сел сейчас и это прочитал?! Ты этого хочешь, Ваня?
Алексеев выпрямляется. Он высокий, даже суховатый, с жестким, подсвеченным лампами лицом.
– Так точно, товарищ министр обороны. Хочу.
Министр смотрит на него и говорит:
– Ладно.
Потом берет папку, раскрывает, пробегает глазами. Затем поднимает глаза на генерала:
– Это что вообще такое?
– Чили, товарищ министр, – отчеканивает Алексеев.

* * *

В офицерскую столовую сквозь открытые окна льется солнце, освещая столы, накрытые белыми скатертями. На каждом – ваза с цветами, синие лепестки лежат на белом сукне. Жарко. Капитан Синюгин идет к столу. Сапоги глухо стучат по деревянному полу. Он сегодня не в парадных, из хромовой кожи, а в своих полевых, кирзовых, чтобы бегать и прыгать наравне с личным составом. Любимый, бля, личный состав. Синюгин качает головой, только что вымытые руки блаженно гудят. Он сегодня набегался и напрыгался на месяц вперед. Мотострелки, блин.
Боевая учеба сегодня закончилась местным ЧП. Сколько он гонял свою роту, пытаясь вдолбить в выскобленные круглые головы хоть немного понятия о боевом маневре и тактике! Уже трое сапог стер. Так что приходится после кожаных носить кирзу, которая и тяжелее, и пропускает, зараза, воду. Сегодня один из механиков‐водителей (только что с учебки) загнал БТР‐152 в болото, хорошо, неглубоко. Крыши у бэтээра нет, поэтому мотострелки отделались легким испугом. И тяжелым вытаскиванием застрявшей машины. «Ох, нелегкая это работа, из болота тащить бегемота». Ноги к чертям промокли. Ну, сейчас хоть руки помыл. Теперь пожрать по-быстрому в чистоте и покое и идти дрючить орлов дальше.
Тоску разгонять.
Самое главное – с тоски люди бесятся. С тоски солдатики и пряжками друг друга лупят, и ремни затягивают так, что дышать нельзя, и еще какие забавы придумывают. Еще бы. Заперли в одном месте молодых парней, которые еще в игрушки не наигрались, и требуют чего-то. Нет, детей надо развлекать. Даже (Синюгин невесело усмехается) принудительно.
Он проходит между столов, где обычно сидят пэвэошники, дальше артиллеристы, а вот и столы «махры» – пехоты. Официантка в белом накрахмаленном передничке ему кивает, улыбается. Он тоже улыбается. Мужчина видный, даром что без половины зубов. В прошлый раз его пытались списать по здоровью (легкая лучевая, в диагнозе хотели написать: годен к нестроевой), еле уговорил. Без строевой, даже в захолустном гарнизоне, он сдуреет.
Синюгин отодвигает стул и садится. Кладет ладони на скатерть, под ними ощущение жесткой шершавой ткани.
Официантка Марина приносит первое – борщ, спрашивает, что будет на второе. Кладет ему ложку (хорошую, не алюминий, как у бойцов).
Ставит хлеб, аккуратно нарезанный.
Сквозь окна солнечный луч прорезает пространство столовой, в воздухе кружатся пылинки. Луч попадает Синюгину в глаза, он дергает головой. Жмурится.
Хорошо.
Берет ложку и зачерпывает первую порцию борща. Со сметанкой… ага, ага.
Ложка движется к губам, Синюгин весь предвкушение. В белых шариках сметаны плавает несколько тонких палочек укропа.
Ложка почти у губ, он чувствует запах. Желудок взбрыкивает и кидается на стенку, как в атаку. Давай.
– Товарищ капитан! – голос останавливает ложку, как стеклянной ладонью. Не успев почувствовать потерю (черт), капитан поднимает голову. Перед ним, через стол, стоит лейтенант в синей форме фельдъегерской службы. Глаза у него светлые и строгие, как разлетающийся под куполом собора голос священника. «Господи, помииилуй».
– Товарищ капитан, вам приказано явиться к главкому. Время прибытия: сейчас. Я за вами из Москвы.
Что? Синюгин смотрит на летеху, затем на ложку. Сметана и укроп. Жрать. Потом опускает ложку в тарелку и встает.
– Поехали.

* * *

Кривой острый нож пластает белые кирпичи, похожие на пенопласт. Вжик, вжик, вжик. Быстрый, как крылья скользящих над водой буревестников. Кюхюль обрезает ножом углы, подравнивает, чтобы снеговой кирпич плотнее встал на место. Построить иглу не так просто. Все делается на глаз. Тут главное, чтобы угол наклона крыши был правильным. Тогда иглу будет держаться без всякой опоры, только за счет собственной тяжести.
Старик Кюхюль их проводник и надежда. Кюхюль умеет делать дома из снега.
Сапунцов кивает и говорит «хорошо». Следующий кирпич ложится в стену. Острие ножа скользит в щели под ним, подравнивая, подрезая, укладывая точнее. Через пару часов стыки между кирпичами замерзнут и кладка будет держаться как единое целое. При желании на крыше готового иглу можно даже стоять.
Сапунцов уходит от строящегося иглу. У него время связи. Он достает передатчик, антенна уже выведена, задает волну. Снимает толстую рукавицу – кожу обжигает. Сапунцов берется за ключ голой рукой и начинает отстукивать текст. Тот зашифрован. Следующая страница шифровальной книги: за 12 июня.
Сапунцов отстукивает:
«Крачка – Гнезду. Объект не подает признаков жизни. Возможно, все кончено. Лодка на связь не вышла».
Он вспоминает, как содрогалась земля (лед) под ногами, когда это произошло. Самое ужасное и прекрасное зрелище в его жизни.
Атомный взрыв.
Хорошо, что меня не было рядом, думает он.
И плохо, что «трещотка» после этого замолчала. Еще бы.
Он заканчивает передачу, потом заворачивает радиопередатчик в толстый мех. Температура сегодня за тридцать, еще чуть-чуть – и металл начнет разваливаться под пальцами. Батареи садятся в мороз только так. Самое странное, что молчит лодка. Они уже должны были, если выжили, найти полынью и всплыть для передачи сообщения.
Если они живы.
Сапунцов закрывает глаза. Даже с закрытыми глазами он знает, что вокруг. Белая беспросветная пустыня. Холод и лед. Заунывный вой ветра. Белые медведи, у которых нельзя есть печень – отравишься. Все остальное можно (его учили инструкторы по выживанию), а печень нельзя. Печень белого медведя почему-то видится Сапунцову большой и жирной и почему-то насыщенного синего цвета. Как отравленная.
Через полчаса он открывает глаза. Кюхюль уже подготовил дом, из белого полушария иглу (незаметного уже за пятьдесят метров, что уж говорить про самолет), из самой макушки вьется клубами белый дым. Вернее, это скорее пар.
Сапунцов опускает на глаза картонные очки с узкими горизонтальными щелями. Это чтобы не ослепнуть от блеска льда и снега.
Пар вырывается изо рта. Сапунцов идет добывать питьевую воду. В Арктике это целая проблема. Хотя, казалось бы, вокруг один снег. Бери не хочу. Но куда там. Приходится выстраивать, выдалбливать в твердом, как алмаз, льду особые углубления – для системы фильтрации воды. В первую ямку кладешь немного веток и мха, поджигаешь. Вода оттуда течет густо-коричневая. А дальше, перетекая из одной ямки в другую, проходя сквозь фильтры из снега, все светлеет и светлеет, пока наконец в последней не оказывается чистая ледяная вода.
Он зачерпывает воду алюминиевой кружкой и пьет, аккуратно прислоняя ее к губам.
Губы растрескались, но хорошенько намазаны тюленьим жиром (воняет). Все-таки правильно, что мы взяли с собой юпика Кюхюля. Дед (может, и не дед, у них черта с два возраст разберешь) полезней, чем два ящика со спецснаряжением.
Кстати, где он?
Сапунцов идет (брови у него – два белых айсберга) к снежному дому и видит лаз внутрь. Кюхюль, похоже, уже развел огонь внутри. Там тепло. Лаз должен быть ниже уровня пола, чтобы угар уходил туда, а кислород приходит сверху, через отверстие для дыма.
Сапунцов опускается на колени и ловко залезает внутрь. Дед развел костер и сидит у огня, держит руки над пламенем. Слабые отсветы пляшут на его коричневом морщинистом лице. Кюхюля нашел Васнецов возле Нарьян-Мара, когда собирали группу. И вот Васнецова уже нет, Филатов погиб, Рябенко оставлен с обморожениями на СП‐6, а старикану хоть бы хны. Он самого Ктулху переживет. Сапунцов садится у огня на корточки и тянет руки. Его загорелые, но бледные в сером полумраке снежного дома кисти рядом с почти черными морщинистыми руками Кюхюля кажутся призрачными. Меня здесь нет, думает Сапунцов. Вот он, рядом, «настоящий человек» Кюхюль, как переводится с их языка слово «юпик».
Повесть о настоящем человеке, думает Сапунцов.
Который прополз десятки километров, чтобы ему отрезали обе ноги.
Кюхюль кивает Сапунцову и говорит что-то. Сапунцов уже месяц с ним общается, но так и не привык – русского Кюхюль не знает, общаться с юпиком можно только жестами. Все хорошо, говорит Сапунцов жестом. Есть хочешь, спрашивает Кюхюль. Да, отвечает Сапунцов. Кюхюль кивает и начинает строгать ледяную рыбу. Он срезает ножом бело-розовые стружки и передает их Ивану. Одну ему, другую в рот. Юпик задумчиво жует. Сапунцов задумчиво жует.
Васнецов погиб еще в самом начале похода, еще до прихода на СП‐4. Хороший был мужик. Настоящий полярник. Сапунцов по привычке запускает пальцы в бороду – он отрастил ее за два месяца. Где тут бриться. Не до бритья. Васнецов выглядел как настоящий полярник. Вот примерно как Отто Юльевич Шмидт на фото в «Огоньке» – окладистая борода, усы, толстый свитер крупной вязки с горловиной. Васнецов был похож на него, только погиб глупо.
А смерть вообще нелепая штука, думает Сапунцов, разжевывая замороженную рыбу. Когда она оттаивает во рту, вкус ледяно-пресный, только слегка напоминающий рыбу. Сок нужно высосать и затем проглотить остальное.
Васнецов провалился в трещину во льдах. Глупо.
Но то, что он умирал еще два дня, еще глупее. Сапунцов вдруг вспомнил… нет, не лицо – лица он не может вспомнить… белое пятно на месте лица Васнецова. Группа тридцать, особое задание партии. Комсомольцы-добровольцы…
Зачем все это? Впрочем, он знает зачем. Поэтому они с Кюхюлем доедают кусок рыбины, ставят чайник с водой в огонь, а когда вода закипает, бросают туда листья брусники (запах взлетает клубом пара вверх и к потолку), замороженную клюкву и еловые иголки. Отвар странный на вкус, вяжущий, но полезный. Главное, чтобы не было цинги.
Ну и войны тоже.
Кюхюль не говорит по-русски, поэтому после чая они садятся и рассказывают друг другу истории. Иногда Сапунцову кажется, что где-то в затылке он чувствует понимание историй, что рассказывает старик. Он думает, что эти истории про китов и тюленей, северных богов и смазанных жиром великанов, про похищенных красавиц и отважных воинов‐юпиков. Тут уже не важно, понимать слова или нет. Тут важна сама история. Кит, рисует Кюхюль на снегу пальцем. Сапунцов прикрывает глаза и сквозь дрему слушает про то, как кит превратился в человека и похитил жену одного охотника. Охотник пришел забирать жену на остров, где кит жил, но сила его была неравна силе кита. Тогда он с женой пустился на хитрость. Она (женщина!) сказала киту, что хочет видеть его в настоящем облике, а когда тот превратился, воткнула ему в спину острогу. Раненый кит бросился в погоню за лодкой охотника, но не смог отомстить, охотник с женой убили его и съели, оставив только кости.
Сапунцов дремлет. Во сне его совершенно не волнует жестокость сказки старика. Во сне он вдруг видит себя, сидящим на серых камнях, покрытых мхом. Недалеко хижина кита-оборотня, похожая почему-то на фашисткий бункер. На рубку врытой в землю ржавой подводной лодки. На борту белый полустертый номер «0327». Сапунцов‐спящий встает. Вокруг его ног клубится белый туман, слышны звуки, скребущие по камням. Сапунцов вдруг видит под ногами кусок костяного хребта. А дальше еще кусок. Он начинает собирать из осколков кости скелет кита, чтобы налить его водой или надуть и отпустить. Собирает, собирает. Но как-то все не складывается. Количество костей все больше… вот уже третья нога, четвертая… восьмая, девятая… Сапунцов работает все быстрее, а костей меньше не становится. Вдруг вдалеке звучит жуткий рев, такой низкий, что тромбону далеко. От него по коже мурашки и тоска.
Сапунцов опускает голову и видит, что в руках у него скелет осьминога. И он только что приделал к нему одну из очередных конечностей.
Вспышка!
Сапунцов просыпается, открывает глаза. Оказывается, он все еще сидит на корточках у огня. Кюхюль заканчивает рассказ. Сейчас будем играть. Старик показывает на Сапунцова – давай, мол, твоя очередь рассказывать.
Сапунцов думает:
– Черт. – А вслух: – Наконец построили. Слушай, старик.

И он начинает рассказывать – напевным манером, как сказывают сказки.
– Давным-давно жили-были два брата, – рассказывает Сапунцов. – И была у них сестра…
Он не знает эту сказку, но слово складывается за словом, и он продолжает:
– …по имени Варвара. Красивая была девка! Даже в комсомол ее приняли сразу, первой. А братья завидовали. И вот решили они опорочить ее имя перед комсомольской организацией. Подговорили друга своего, Якова Петровича Меньшикова, подкатить к Варваре и назначить ей свидание. А взамен пообещали шапку норковую и кожаное пальто. Парень он был видный и жадный, согласился, значит. Подкатил он к Варваре, так, мол, и так, не подскажете девушка, не подскажете, красавица, как мне пройти в библиотеку имени Сталина. А не проводите ли меня, а то я, неровен час, еще заблужусь. И сыпет и сыпет. Заговорил ей голову, вскружил, позвал гулять по столице, а затем на свидание под стенами Кремля. И вот в назначенный час явился он и начал приставать к девушке, требуя взаимности, а та ни в какую. Увидел это часовой, что стоял у мавзолея, осерчал за девушку, но сдвинуться не может с места – присяга! Глазом нельзя шевельнуть, коль на таком посту стоишь, дед. Ты слушай, слушай. Интересно, да? Я тогда еще потреплюсь. Стоит он и зубами скрипит, аж на полстолицы слышно, потому что обидно ему за девушку. А ее, бедную, Яшка уже раздевать начал, срывает с нее одежду, радуется, бьет по белым щекам, да измывается всячески. Не выдержало сердце часового… кстати, его Семен звали, солдатский сын. И встал тогда Семен, пошел к той парочке, печатая шаг, и воткнул штык-нож Яшке точно промеж лопаток. Пронзил его и ружье на караул взял, стоит бледный. А девушка испугалась, да и убежала. А он посмотрел белыми глазами на убитого и вернулся к мавзолею, на пост, значит, как уставом положено.
На крики девушки сбежались люди, нашли мертвого Яшку. Кто убил, зачем? У самого Кремля, на самой Красной площади, в сердце нашей родины. А потом смотрят, Семен в карауле у мавзолея стоит, глазом не шевельнет, с ружьем к ноге, и штык у него красный, в крови.
Стали Семена судить. Понятно, кто убийца. Ты зачем Яшку убил? Ничего не говорит Семен, не хочет девушку позорить. Убил, говорит, потому что было надо. А больше я вам ничего не скажу. Эх, ты, комсомолец, говорят ему. На суде отписали ему по полной – двадцать лет, потому что не просто убил, а когда на службе был. Значит, и долг нарушил, и честь солдатскую запятнал. А перед тем сорвали с него погоны публично и значок комсомольский тоже. Потому что недостоин быть в комсомоле! Вот как судьба к Семену повернулась. Народная судья приговор зачитала. Мать Семена сидела и плакала. А он стоял, сжав зубы, и ничего не говорил. Так ничего и не сказал про ту девушку. А ее самой как не было.
Сапунцов переводит дыхание. История получается какая-то очень уж витиеватая, даже самому странно, что из него льется. Может, сны виноваты? Плохие в последнее время сны.
А дед сидит и внимательно слушает, прихлебывает отвар и смотрит на Сапунцова, словно все понимает.
Давай, показывает жестами, рассказывай.
– Ну смотри, дед. Повезли, значит, его в тюрьму, Семена, солдатского сына. Обрили налысо, порошком от вшей посыпали, дали тюремную одежду. И пошел он срок мотать. Книжки читает, профессии разные осваивает. Плотник, маляр, стулья там сколачивает. Мать приезжает иногда, рассказывает, что дома творится. В общем, жить можно и в тюрьме.
Долго ли, коротко, проходят пять лет из двадцати. И получает Семен письмо от незнакомой девушки. Так, мол, и так, вы меня не знаете, но решила вам написать. И завязалась между ними переписка. Сначала все про книги, фильмы, а потом и про жизнь. Рассказывала ему девушка про все, и он ей про все. И полюбилась она ему по письмам. Родной человек! Вот такая сказка. Но только не хочет прислать ему девушка своей фотографии. Как он ее ни упрашивал. Семен сначала обиделся, а потом подумал – может, девушка некрасивая, своего лица стесняется, потому и фотографии не шлет. Но я ведь ее не за лицо полюбил! И решил Семен девушке написать: мне не важно, как ты выглядишь, но люблю я тебя всем сердцем. Если любишь меня тоже, то подожди, я освобожусь, и мы поженимся. Лихой парень, да, дед? Только ждать тебе долго.
Отослал письмо и ждет ответа. Проходит месяц, другой. Семен весь извелся. Конечно, думает он, кто будет ждать его еще пятнадцать лет! Девушке счастья хочется, детей.
И вдруг приходит письмо. И там одно слово.
Сапунцов смотрит на деда, в глазах у того светится понимание.
– Слушай, дед, я иногда думаю, что ты меня обманываешь. Что ты понимаешь все, до последнего слова, а?
Кюхюль смотрит на него.
– Ладно, – говорит Сапунцов. – Уговорил, языкастый. Заканчиваю.
Два месяца он ждал. И приходит Семену письмо, а там одно слово.
И это слово: да.
Обрадовался Семен, матери все рассказал. Шьет платки, деревья валит, табуретки сколачивает. В тюремном хоре петь начал. Долго ли коротко, проходит еще четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Остается Семену сидеть в тюрьме всего три дня. И вдруг приезжает мать и говорит: приходила девушка. А сама плачет. Красивая она? – спрашивает Семен. Очень красивая, говорит мать. Только, сынок, плакала она, просила у меня прощения и прощалась она со мной и велела тебе передать: будь счастлив и не ищи меня. Вскрикнул тут Семен страшно, белый стал и упал без дыхания.
Перенесли его в тюремный госпиталь. Положили и ждут. Удивляются, ему через три дня на свободу, а он весь седой, как старик. А когда вечером оставили его в палате лежать, Семен встал, трубки из рук повыдергивал и убежал. Госпиталь – это самое неохраняемое место в тюрьме. Вот так, старик. За три дня до свободы убежал Семен, не выдержал.
И побежал он в Москву, откуда письма приходили. Нашел адрес, а там дом пустой стоит, одна старуха сидит рябая. Тебе чего, милок, надобно? Бабушка, тут девушка жила, так она моя невеста. Опоздал ты, милок. Нету больше твоей невесты.
Семен стал страшный, как мертвец.
– Что случилось?! – закричал он.
Успокойся, милый, замуж твоя невеста выходит. За кого?! За милиционера. Она не хотела, да братья ее уговорили.
Бросился тогда Семен туда, где свадьба происходила. А это был загс местный, там расписываются молодые, когда женятся. Да, тебе, старик, куда уж понять. В общем, бежит он туда. По набережной бежит, по улицам. А солнце светит вокруг, жара, зелень, лето начинается, мороженое продают, эскимо, тебе бы, старик, понравилось. А у Семена в глазах черным-черно.
Прибежал он, ворвался в зал, смешался с гостями (а надо сказать, что успел он себе раздобыть гражданское, прежде чем в Москву ехать), ходит среди гостей, будто тоже на свадьбу приглашен. А народу вокруг видимо-невидимо. Большая свадьба была. Генерал милицейский женится, такое вот дело.
Сапунцов поднимает глаза на старика. Кюхюль выглядит совсем не сонным и очень хитрым. Вот ведь старик, думает Сапунцов и продолжает рассказывать:
– Свадьбу справляли в саду рядом с Кремлем, Александровский называется. Видишь, какой начальник был тот милицейский генерал! Музыка играет, целый оркестр, джаз-бэнд, все танцуют, пьют, столы от еды ломятся. Семен идет сквозь толпу и словно ничего не замечает. И идет прямо к столу, где жених с невестой сидят.
Жених в мундире генеральском, большой, красивый, весь в золоте и медалями увешан. А рядом – невеста в белом платье с белой фатой, лицо закрывающей. И такая она красивая в этом белом, что у Семена голова закружилась. Идет он к столу прямиком. Как раз «горько» закричали. Невеста с женихом встают. Горько! – кричат вокруг Семена, точно воздух взрывается. Над всей Москвой-рекой, над Кремлем, над Красной площадью звучит это «горько». Семен покачнулся и вперед шагнул. И видит он, как генерал невесте фату откидывает… Закачалась земля под ногами солдатского сына. Тихо так вокруг стало, словно рыбы вокруг и только рты разевают «гооо… каааа», а сказать ничего не могут. Смотрит Семен, а под фатой – она, та девушка, которую он много лет назад от позора спас. Варвара ее зовут. И вынул тогда Семен из рук толстяка бокал шампанского и подошел к столу. И целуются они перед ним, а он стоит, смотрит.
Раз, два, три… считают гости. И вдруг замолчали. Семен стоит, страшный, перед столом, а вокруг него кружатся черные вороны, и серые воробьи, и белые лебеди.
Совет да любовь, говорит Семен громким голосом.
Замерла тут девица и в лице переменилась. Смотрит на него – и горе, и радость у нее в лице смешались. А генерал ничего не понимает. А с двух сторон братья к ним бегут ее.
Семен, закричала Варвара и упала на землю без чувств.
А Семен взял шампанское, говорит генералу: «Поздравляю! Долгих лет! Счастья! Пусть хоть у нее оно будет». Выпил, и тут братья на него налетели. Он беглый преступник, кричат. Хватайте его, он из тюрьмы бежал.
На свадьбе милитонов много было, милицейская все-таки свадьба. Схватили Семена за руки, а он стоит и бежать никуда не собирается. Невесту тем временем подружки откачивают, машут платочками. Генерал поднял взгляд и говорит: «Ты кто такой?» – «Беглый я, – отвечает Семен, глядя в глаза ему, честно и открыто. – Три дня назад из тюрьмы бежал, три дня до Москвы добирался». – «А сколько ж тебе сидеть оставалось?» – «Сидел я двадцать лет, а сколько оставалось… скажите мне сперва, который час?»
Генерал посмотрел на часы свои, золотые, хорошие, и говорит: «Четыре часа дня и одна минута».
«Хорошо, – отвечает Семен. – Аккурат минуту назад я бы на свободу и вышел». Удивился генерал очень.
«Что же ты! – закричал. – Ради чего бежал?!»
«Надо было, – говорит Семен. – А почему и зачем – это вы меня не спрашивайте. То мое дело».
Сапунцов смотрит на Кюхюля, который чешет в подмышках. В иглу уже тепло от человеческих тел и огня, поэтому Сапунцов откидывает капюшон и снимает вязаный чулок, который открывает морозу только глаза и нос. Хорошо. Голова отдыхает. Кюхюль наливает ему еще отвара и показывает: давай, заканчивай.
– А что заканчивать? – Сапунцов медлит, отхлебывает кипятка, пахнущего хвоей. Ай, блин. Язык обжигает, во рту вяжет от хвойного вкуса. – Дальше было просто. Отвели Семена в тюрьму, другую, не ту, где он сидел. В Московскую, Бутырку, что ли? В общем, сидит там Семен, ждет приговора, который ему еще десять лет добавит, как за побег положено.
И приходит к нему однажды та девушка, Варвара.
Сапунцов вздыхает, опять глотает отвар. Что-то рассказ становится уже не бойкий, а тяжелый, словно свинец грузить или уголь мешками. Или лес валить, когда уже сил не осталось, а бригадир командует: давай еще, шевелись, бродяги.
– Семен сначала отказывался на свидание идти, но потом пошел все же. Видит, сидит она перед ним, та девушка, которую он спас и из-за которой двадцать лет в тюрьме отсидел. Пришла она в красном платье болгарском, как девушки в столице ходят, в дорогих украшениях, с прической модной. И плачет она, сидит. Красивая такая, что глаз не отвести. Смотрит на нее Семен и говорит слова обидные: «Зачем явилась. Я, может, и вор и убивец, но до чужой жены не охотник».
Варвара заплакала и говорит:
«Я тебя погубила. Когда судили тебя в первый раз, я хотела пойти, рассказать все, но братья меня не пустили, сказали, убьют».
«Так ты из жалости меня полюбила, значит, – недобро усмехнулся Семен, солдатский сын. – Не надо мне такой жалости».
«Сначала из жалости, а потом по-настоящему полюбила. Когда ты сказал, что меня всякой будешь любить – хоть красивой, хоть нет. Ждала я тебя, Семен».
«Не дождалась».
«Стал ко мне свататься начальник милицейский. И тогда братья сказали, что убьют тебя, если я за генерала замуж не выйду».
Побелел тут Семен.
«Лучше бы мне быть убитому, – говорит. – Ты теперь замужняя жена. Ничего не поделаешь».
Она залилась слезами пуще прежнего. Семен встал и хотел уже выйти, но на пороге обернулся.
«Хороший человек твой генерал?» – спрашивает.
Она поднимает голову, под глазами черные тени, тушь потекла.
«Очень хороший».
«Тогда будь ему хорошей женой. И ничего не бойся. Никогда ничего не бойся. За себя можешь бояться, но не за других».
Потом подумал и говорит:
«Братья убить меня, значит, обещали, если за генерала не выйдешь?»
«Да, обещали».
«Понятно».
Семен наклонился тогда и решетку погладил, словно девушку ту приласкал. Прощай, сказал он и вышел.
Сапунцов дергает головой, кружка вылетает из рук и опрокидывается. Пар взлетает. Ф‐фух! Горячий отвар впитывается в пол, протаивая неровные ходы. Снег вокруг них окрашивается в зеленый.
Кюхюль смотрит на Сапунцова, но ничего не говорит.
– В общем, дальше было просто. Дали бы Семену десять лет, если бы на суде том не появился генерал и не рассказал, что с Семеном и почему такая беда случилась. Пожалела его судья. И дали Семену всего полгода, для порядка. Отсидел он срок и вышел на свободу ранней весной, в марте. Капель вокруг, солнце сияет. Идет в ушанке старенькой, в ватнике и одежде казенной, а вокруг весна шумит.
Приехал, а мать его старенькая уже, болеет. Обнял он ее. День отдохнул, а потом пошел на работу устраиваться. Жизнь-то идет. Сначала ему работы не давали, у него из документов – одна справка из тюрьмы. Но ничего, справился. Сначала черной работой, потом и хорошей начал заниматься. Токарем на заводе стал. Деньги появились. Только вот мать сколько его ни просила, так и не женился Семен. Долго ли, коротко ли, только умерла мать. Семен погоревал, на ее могилке постоял. Справили поминки. Семен домой пришел, поплакал. Утром переоделся в самый лучший свой костюм (у него еще с тех времен, что он часовым стоял, костюм хороший остался), взял штык-нож и пошел к братьям Варвары. Они в то время в саду гуляли, думали, что бы еще с генерала взять, через сестру-то свою.
Увидели они Семена, испугались, стали на помощь звать. Только не успели. Семен, солдатский сын, зарезал сначала одного, потом другого. Бросил штык-нож окровавленный в реку и ушел.
С тех пор больше его в том городе не видели.
Сапунцов некоторое время молчит, глядя в огонь. Потом поднимает голову, смотрит на Кюхюля.
– Вот и сказке конец, – говорит он. Кюхюль кивает: да. – А кто слушал… душно мне.
Скрип снега. Сапунцов выбирается на улицу с непокрытой головой, та сразу мерзнет. Ноздри обжигает морозом. Лоб словно обручем стальным сдавливает. Он стоит на темнеющем, синеющем снегу и ветер трогает его седые (а ему всего тридцать два) виски.
– А тот, кто слушал, молодец, – говорит он вполголоса. Пар от дыхания отваливается толстыми белыми клубами, оседает на бровях и ресницах. Сзади из иглу вылезает Кюхюль, подходит, качает головой. У него в зубах дымится трубка. Хорошая история, показывает жестами старик. Накинь капюшон, замерзнешь.
– Да, – говорит Сапунцов. – Дурацкая, конечно. Но неплохая.
Уши от мороза горят, как обожженные. Сапунцов надевает капюшон. Хорошо. Ушам даже больно от внезапного тепла.
Кюхюль дает ему трубку. Засунув в рот горелый обкусанный мундштук, Сапунцов вдыхает дым. Они стоят вместе с «настоящим человеком», курят и смотрят, как вдалеке синеет лед.

ВАШИНГТОН (Ассошиэйтед пресс): Сегодня советское агентство ТАСС подтвердило, что в районе Северного полюса имел место «ядерный взрыв». 
В передовице газеты «Правда», главном органе ЦК КПСС, упоминается взрыв и «некая американская атомная подводная лодка», которая своими действиями могла вызвать «адекватный ответ» советского Военно-морского флота. В частности, атомной подводной лодки «К‐3». Напомним, что под неизвестной американской лодкой следует понимать «Наутилус», которая ушла в автономное плавание 30 апреля. 
По сведениям наших корреспондентов, единственная советская подводная лодка с атомным двигателем «К‐3», головной корабль серии атомных подлодок типа «Кит», не обнаружена на своей базе в Североморске. Местонахождение лодки остается неизвестным и по сегодняшний день. 
«Дуэль подводных лодок», как это уже называют в европейской прессе, все же вряд ли имела место. Возможно, взрыв стал следствием неисправности реактора или атомного вооружения одной из лодок. Пока этот вопрос остается неразрешенным, поскольку ни одна из лодок со времени взрыва не выходила на связь. 
К сожалению, надо признать, что напряженность между Советским Союзом и США продолжает расти. 

КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ 

Глава 4
Американцы

Человек-Дерево стоит на бетонном полу и слушает дождь. Его корни прорастают сквозь бетон, раздвигают порыжевшие от пыли и сырости кирпичи, пронизывают сухую штукатурку, разгоняют (крыса побежала) крыс. Он слушает дождь. Капли падают на стекло с той стороны и стекают. Глухой разряд грома пронизывает Человека-Дерево электричеством. Он стоит, закрыв глаза, на внутренней стороне век вспыхивает синяя вспышка. За окном гроза, и дождевые капли собираются в потоки, бегущие по каменному двору перед входом в здание клиники Аркхейма, заставляют вздрагивать и качаться под ударами стихии кусты, остриженные под шары, животных и даже рыб. Зеленые рыбы в темноте плавают во влажном воздухе. Человек-Дерево думает о них и улыбается. Рыбы не враги деревьям. Он чувствует свои корни, которые достигли подвала. Нужно как следует сосредоточиться и расти дальше. Каждый день по дюйму. Или двум. Иногда меньше, но каждый день служит ступенькой на пути к свободе. Когда он доберется до влажного подвала здания и достигнет грунтовых вод (он чувствует смутные крики тех, кто был здесь до него… они о чем-то его предупреждают… осторожно, Человек-Дерево! осторожно!), когда он погрузится в блаженные, не ведающие боли воды глубоко под зданием, он сможет наконец освободиться. Он сможет пройти путем, каким идет вода глубоко под землей и достигнуть… чего? Он пока не знает. Где-то очень глубоко, очень-очень глубоко под зданием есть древние воды. Соленые, горько-страшные для деревьев. Но они знают многое. Когда-то здесь был океан. Со временем (миллионы лет? миллионы человеко-деревьев‐лет?) океан отступил назад и вглубь, спрятался.
В лечебнице Человека-Дерево лечат таблетками и электрошоком. Он впитывает и то, и другое, как воду, и как воду преобразовывает внутри себя в жизненные соки. Он – Человек-Дерево, самый странный пациент этой клиники.
Это важно, потому что он – не сумасшедший.
Просто ему нужно кое-что сделать.

* * *

По коридору, освещенному тусклыми желтыми лампами, идут трое людей в белом. Это санитары. За окнами, забранными решетками, гремит гроза и льется дождь. Капли. Люди идут в сыром воздухе, равномерно вышагивают, молча. Лица их тусклые и безразличные, словно вымершие города. На улицах лежит пыль и запустение. Старые газеты, в темных высохших разводах влаги, присохли к растрескавшемуся асфальту. Ветер гудит в ржавых антеннах.
В заголовках газет несуществующая дата, а в кулаках людей – короткие дубинки.
Люди в белом шагают сквозь сырой плотный воздух и кажутся непромокаемыми. С пол их одежд капает вода. Первый из людей останавливается. Смотрит вправо, затем влево. Лицо его бесстрастно. Слышно, как гудит кондиционер. С потолка срывается капля и медленно, плавно пролетает перед лицом человека. Пам! Она разбивается о блестящий круглый нос форменного ботинка.
Человек поднимает голову. Волосы у него коротко острижены, чтобы нельзя было ухватиться пальцами, глаза глубоко утоплены в лицо. Они блекло-серого, плывущего в потемках цвета. Когда он смотрит в потолок (ржавая изломанная трещина тянется по центру, из трещины идет шнур, на шнуре качается лампа в металлическом конусе), отблеск света отражается в его глазах. И медленно качается в них.
Открывается дверь.
– Все в порядке, Генри? – спрашивает голос.
– Да, сэр, – говорит человек в белом. За его спиной стоят эти двое. – Кажется, я что-то слышал.
– Что?
Названный Генри опускает голову. Медленно, как сквозь толщу воды. Смотрит на доктора блеклыми глазами (у того на халате бейдж «Джон С. Спенсер МД») и говорит:
– Какой-то звук.
Доктор отступает на шаг, потом спохватывается. У него пепельные жидкие волосы, зачесанные назад, и профиль университетского ботаника.
– Что вы?..
– Звук, – говорит Генри. – Такой вот как москит пролетел. Зззз.
– Я… – говорит ботаник. – Но я не…
– Ззззз, – с удовольствием повторяет Генри, склоняет голову набок. Смотрит на ботаника с насмешкой и говорит:
– Показалось, сэр. Ничего.
Доктор поспешно кивает. Он терпеть не может этого санитара и боится его. У Генри масса нареканий, он жесток с пациентами (излишне жесток!), он не выполняет приказы, он нарушает режим заведения. И вообще. Но с Генри ничего не поделаешь. Другие санитары слушаются его, как вождя людоедского племени.
– Простите, сэр. У меня много работы. – Генри, не дожидаясь разрешения, уходит. Двое в белом идут за ним. Доктор поворачивается и некоторое время смотрит им вслед, в качающуюся спину Генри. Затем отступает назад и закрывает дверь. Сердце его гулко бьется. Доктору почему-то кажется, что, несмотря на то что санитар отвернулся, в воздухе продолжает висеть и скалиться огромная, как у чеширского кота, оскаленная улыбка Генри. «Зззз», говорит улыбка Генри беззвучно.
Доктор вздрагивает и думает: черт.

* * *

В палате духота и сырость. Вечно влажные простыни, пахнущие мочой. Лежишь, будто у тебя ночное недержание. Человек-Дерево замер, прикрыв глаза, чтобы обмануть санитаров и доктора, делающего вечерний обход. Он, в общем, почти не обманывает. То состояние на границе сна и яви, на тонкой полоске мокрого асфальта (капли дождя разбиваются в воду, текущую по нему), и есть его сон. Его пограничная зона, на которой он чувствует себя как дома.
Дерево внутри него растет и крепнет.
Синяя вспышка воспламеняет воду на мгновение. Раздается грохот. Человек-Дерево лежит и слушает, как шумят ветки деревьев за окном. Он различает далекие голоса. (Это в коридоре. Доктор Спенсер проводит вечерний обход. Другие доктора перекладывают эту обязанность на санитаров, но доктор Спенсер не таков. Он исполнительный и добрый. Он идиот.) Он слышит и даже ощущает в сильном запахе мочи запах страха. Откуда это? К запаху страха примешивается запах шоколада «Хершис». Понятно. Это Лен, диагноз шизоидное расстройство личности, торазин и горящие волосы. Он ест шоколадки, чтобы быть счастливым. Раньше Лен был заряжающим на линкоре «Алабама», но вдруг стал разговаривать со своей пушкой. Все так делают, доверительно сообщил он Человеку-Дерево при знакомстве. Но только я попался. Эх! Торазин делает его спокойным. Но только шоколадки делают его счастливым. А сейчас Лену страшно. Струйка, размытая и скользкая, тянется от него в воздухе. Человек-Дерево может поднять руку и дотянуться до нее, но он этого не делает.
Страх.
Человек-Дерево слушает невнятные голоса. Они приближаются к палате. И еще он слышит некий другой звук и запах. Эта вонь. Человек-Дерево на мгновение теряет бдительность и открывает глаза. Конечно!
Лен боится Генри.

* * *

Лен боится Генри.
Человек-Дерево переворачивается на спину и смотрит в потолок. Страх. Видение: его елозят лицом по мокрому полу, мягкий мокрый шлепок швабры в лицо, в глаза. Человек-Дерево пытается закрыться ветвями, свернуться в клубок (в побег, в почку, в семя), но ему это не удается. В него втыкают палку, улюлюканье (давай его, давай! еще!), и им начинают возить по полу, мокрая вода пропитывает пижаму, течет в штаны. Он конец палки. Почему-то это очень смешит нависшие над ним лица – черные и белые. Они огромные, как маски театра кабуки с нарисованными улыбками, гримасами, смехом и болью. Треск разрываемой ткани, опрокидывающийся потолок. Свет. Голоса. Тупой удар в живот. Человек-Дерево сгибается на своей койке, под пахнущим мочой одеялом, от удара, который был десять дней назад. Или сотню.
Соскучился, ублюдочек, говорит ему на ухо темнота голосом Генри.
Человек-Дерево дергается.
Он чувствует, как прорастает побегами страха. Они голубовато-синего, святящегося в темноте цвета. Медленно набухают почки и прорываются сквозь кожу и одежду. Плих. Плих. Шпок. Побеги устремляются в потолок, сплетаются по пути с побегами страха Лена (они бледно-зеленые, и у них запах, как у срезанной травы – смерти и бензина). Теперь весь потолок заплетен ветвями. Человек-Дерево чувствует, как эти побеги, поднимаясь, вырастая все выше, выпивают из него сок. Силу. Высасывают его, скорчившегося, досуха. Он как опавший клубень картошки. Сморщенный, вялый. Старый.
Звук захлопнувшейся двери. Голоса.
Они приближаются сюда.
Лен начинает поскуливать.
– Тихо, – говорит ему кто-то. – Заткнись, Лен. Или я съем твою голову.
Человек-Дерево узнает голос. Это Баззи. Баззи думает, что он кролик. Глупец. Разве можно думать, что ты кролик? Он нисколько не похож, только зубы похожи – крупные передние, как две пластинки жевательной резинки «Пруденс». И еще Баззи хочет делать все, что делают кролики. Трахаться целыми днями и обгрызать кору у деревьев. Человек-Дерево с дрожью вспоминает последнюю выходку Баззи, которого могут теперь отправить в «кабинет». Там ему просверлят дырку в голове и запустят внутрь белых мышей. Это называется лейкотомия. Однажды доктор Спенсер забыл в палате свой журнал по психиатрии, и Человек-Дерево пробежал глазами статью. «…эффективность. К сожалению, это требует сложного медицинского оборудования и квалифицированного хирурга, что ограничивает использование метода. Поэтому я разработал поправку к моей методике, позволяющую использовать этот метод даже в клиниках, не оборудованных аппаратами для анестезии. Операция в данном случае не требует вскрытия черепной кости или высверливания отверстий в височных долях черепа. Для доступа к лобным долям головного мозга используются глазные впадины. Итак…» Дальше Человек-Дерево тоже прочитал, но мало что понял.
«Лейкотомия – рассечение белого вещества мозга. Применяется для лечения шизоидных расстройств личности и для коррекции поведения».
Человек-Дерево вспоминает пьесу Теннеси Уильямса, где такую операцию хотели сделать девочке, чтобы она поменьше болтала, и ему становится на мгновение страшно. Потом он вспоминает, что он не человек, а дерево. Его сердцевина (эта двойственность человек – дерево для него спасение) слишком тверда для проволочной петли, которой делают такую операцию. Он успокаивается и смотрит в потолок. Стебли его страха (голубые) начинают высыхать, истончаются. Падают вниз. Один побег судорожно хватается за сочный стебель страха Лена, и на секунду ему это даже удается. Он висит высоко под потолком, голубея в темноте и слегка предсмертно пульсируя… Человек-Дерево смотрит на него спокойно. И побег вдруг, надломившись, падает.
Еще несколько мгновений он лежит на полу между койками, затем истаивает на глазах. Все.
Человек-Дерево лежит с открытыми глазами. Лен продолжает скулить. Баззи еще раз угрожает съесть его голову, но, устав, засыпает. Даже кролики должны спать.
Человек-Дерево закрывает глаза.

* * *

– Доктор Спенсер, – говорит Генри. Лицо санитара в свете ночного фонаря зловеще изломано тенями, словно высечено из грубого камня неандертальцем. Кажется, они это умели, думает доктор Спенсер и кивает.
– В чем дело, Генри?
Он ненавидит свой голос. Когда он его слышит в записи (а записи делать надо, потому что он пишет книгу), его начинает подташнивать. Это мерзкий, с носовым призвуком, с придыханием, невыразительный и слишком тихий голос. С таким голосом не станешь светилом психиатрии. С таким голосом не выступишь с нобелевской речью. С таким голосом можно только говорить «В чем дело, Генри», а не послать его в ад, чего Генри, несомненно, заслуживает.
– Один из пациентов не спит.
Доктор Спенсер прислушивается. Коридор освещен люминесцентными лампами, дающими холодный, подрагивающий белый свет. Почти такой же стерильный, как в операционной. Только там голубовато-белый кафель и пахнет антисептиком, а здесь зеленые стены и пахнет еловым освежителем – словно на заднем сиденье автомобиля, когда позанимаешься любовью. Дайяна обожала кинотеатры под открытым небом: грохот динамиков и черно-белые монстры на экране. И сотня «Бьюиков», «Десото», «Кадиллаков», «Фордов», и в каждом целующиеся парочки. Она назвала его слабаком, а он плакал, умоляя ее остаться. Он стоял на коленях, а во рту таял вкус кожаного сиденья. Они тогда целовались (ее губы были оранжевые, как у больного с избытком бета-каротина), а потом он неловко перелез на заднее сиденье и она засмеялась. Он любил ее смех. Бог свидетель, он любил ее смех.
– Док?
Он бы опустил ее на кушетку, закрытую прозрачной клеенкой, пристегнул бы ее изящные запястья ремнями к столу, ее лодыжки (у него кружится голова от их формы) затянул бы ремнями. И взял бы скальпель… нет, нож для колки льда, которым пользовался профессор Фриман, когда показывал этот свой «ускоренный процесс». Один пациент кричит, другой, следующий. Без анестезии. Дешево. Быстро. Чем больше пациентов мы сможет обработать, тем лучше!
Тогда даже опытные хирурги падали в обморок, а Фриман переходил от пациента к пациенту, в глазах горел лихорадочный огонь, он был весь как белый пламень, в люминофором свете, огромный и блестящий, как нож для колки льда. Позже Спенсер наедине с собой признал, что профессору это доставляло удовольствие. Именно. Тогда Спенсер, вернувшись к себе, и понял, о чем будет его научная работа.
– Док, – его взяли за плечо. Спенсер поднял голову. – Доктор Спенсер, он воет.
Генри почти улыбался – каменная статуя с острова Пасхи.
Большие уши, подумал Спенсер и прислушался. Тихий, едва различимый скулеж, словно у описавшегося щенка.
– В шестой палате, – сказал Генри с удовольствием. – Заткнуть его?
Два других санитара молчали, но Спенсер чувствовал, что они одобряют слова вожака.
– Не нужно, – он покачал головой. – Я разберусь.
Разочарование санитаров было почти ощутимо. Словно они присдулись, как воздушные шары не первой свежести.
Доктор Спенсер, не тратя времени, отправился к палате. Санитары следовали за ним. Спенсер спиной чувствовал, как Генри радуется тому, что поставил его, доктора-зазнайку, в сложную ситуацию. Что, если это то, с чем он сразу не справится? Авторитет терять нельзя. Сейчас он взял на себя функции, которые обычно выполняют санитары. Если бы он разрешил Генри утихомирить скулежника, этого бы не случилось. Но при мысли, что Генри опять применит свои «методы», Спенсера прошиб холодный пот.
Он больше не даст калечить пациентов.
Только не этому мяснику.
За зарешеченной стеной в палате сонный шум и похрапывание. Кто-то тонко сопит носом. Спенсер уже научился определять на звук кто, но до санитаров ему далеко. Если бы им только не было так наплевать, думает он с горечью.
Доктор Спенсер идет. Санитары за его спиной ступают, как обвиняющие призраки в белом. Скрип кожи ботинок. По флотскому званию Спенсер второй лейтенант, но служба здесь, в больнице Аркхейма, сугубо гражданская, ничем не отличающаяся от обычной работы психиатра.
За исключением нескольких мелочей. Скажем, испытаний воздействия ЛСД на добровольцах. Смешной был один парень, как же его звали? Кен, кажется. Вот у него были отличные – яркие, образные – приходы. Все-таки способность путешествовать с расширенным сознанием дается в основном людям с интеллектом и воображением. Доктор Спенсер просит Генри открыть дверь. Пока тот звенит ключами, он смотрит на руки санитара. Волосатые, омерзительно огромные в свете люминесцентной лампы, с длинными крепкими пальцами, лопатообразными ногтями, они вставляют ключ и проворачивают. Щелк.
В палате кто-то продолжает скулить.
Доктор Спенсер входит. Железные койки, металл выкрашен белой краской; ряды тел, завернутых в белые покрывала. Здесь сыро и душно, хотя кондиционер работает (Спенсер слышит гул его лопастей, похожий на звук взлетающей ракеты из фантастического радиоспектакля). В животе у него сжимается. Тонко, словно там хрупкая стеклянная трубка. Одно нажатие, и трубка сломается. Осколки застрянут в брюшной полости.
Кто же не спит?
Спенсер проходит мимо койки Джорджа МакКинли, бывшего бухгалтера из портовой службы Форт-Мида. У него навязчивые идеи о проститутках, которые якобы не дают ему покоя и все хотят заразить сифилисом. Даже зубной щеткой он не пользуется, боится заразиться. Вдруг, пока он спал, приходила проститутка? И почистила ей свои выпадающие от болезни зубы.
Дальше койка рядового первого класса Форреста Уайта. Спенсер автоматически вспоминает: депрессия, потеря внимания, неврозы и посттравматический шок, утрата долговременной памяти. Интересный случай. Рядовой Форрест не помнит того, что с ним было вчера, начиная каждый день заново. Он забыл все, что было с ним с возраста двадцать два года. Каждое утро ему рассказывают, что произошло за эти годы – и каждое следующее утро все повторяется. Бедняга.
Дальше.
Спенсер идет мимо коек с лежащими телами (кто-то лежит прямо, кто-то согнувшись, как младенец в утробе; один сопит, другой спит как мертвый, даже дыхания не слышно). За окнами, забранными в решетки, грохочет гроза и сверкают молнии. Шум дождя временами перекрывает все, словно сорвавшийся с привязи пес облаивает каждую проезжающую машину.
Санитары следуют за Спенсером. Он чувствует их готовность сорваться и начать крушить, гнуть и ломать хрупкое человеческое тело. Часть санитаров – садисты. У половины проблемы эмоционального плана. Остальные туповатые служаки, отбывающие время от звонка до звонка. Ни одного Джона Уэйна. Это точно. Ни одного.
«Пребывание рядом с психически больными людьми, – оттачивает тезис Спенсер, шагая между кроватями, – накладывает отпечаток на человека». Он полирует фразу, словно вода, омывающая камень и стирающая углы и выступы. «…Такое пребывание способствует возникновению психических отклонений, так называемого наведенного сумасшествия. Известны случаи, когда здоровые психически люди, будучи по ошибке помещены в клинику рядом с больными людьми, через некоторое время обнаруживали те же признаки заболевания. Шизофрения…»
Спенсер проходит мимо Джека, Человека-Дерева. И видит сидящего на полу, прижавшегося лицом к холодной трубе койки Лена Шепарда. Лен дрожит.
Генри за спиной хмыкает, точно сдерживая смешок.
Спенсер наклоняется, чтобы лучше разглядеть, что с Леном. Голова его словно ныряет в густое шоколадное облако. Проклятье. Ну и аромат. Лен снова объелся. Но он ведь не поэтому плачет?
– Лен, – говорит Спенсер. – Ленни, что случилось? Что с тобой?
Лен всхлипывает.
– Расскажи мне, – предлагает доктор Спенсер. Протягивает руку (чувствуя спиной взгляды санитаров… ублюдки) и касается плеча Лена. Неловко похлопывает. Чертов голос, думает Спенсер и начинает говорить медленно и спокойно:
– Лен, ты слышишь меня? Слушай меня. Кто тебя обидел? Ты можешь все мне рассказать. Теперь ты в безопасности.
За спиной доктора хмыкает Генри. Громко.
Спенсер бросает на него раздраженный взгляд, поворачивается к Ленни снова:
– Ленни.
Тот наконец поднимает лицо. Оно распухло от слез, глаза как щелки. Света мало, поэтому в первый момент Спенсер думает, что видит перед собой пациента, которому только что сделали префронтальную лоботомию. Обездвижили электрошоком, оттянув веко, ввели лейкотом (нож для колки льда), ударом молотка вогнали через надглазную кость прямо в лобную долю мозга и движением рукояти (одно четкое движение! – говорил Фриман) разорвали связь коры с белым веществом. Готово. Спенсер помнит лица таких пациентов на следующее утро. Синие, огромные, распухшие, широкие верхние веки, нависающие над глазами. Искусственные китайцы.
Спенсер отшатывается.
Дерьмо, думает он. Но нет. Спенсер берет себя в руки. Лицо Лена опухло, но всего лишь от слез. Ничего от безразличного взгляда пациента, перенесшего операцию.
Лен смотрит на доктора Спенсера и говорит:
– Мертвый бог.
– Что? – сбитый с толку, Спенсер поднимает брови.
– Мне нельзя спать. Мне… я… мне, я не хочу…
– Почему?
– Он ждет меня там, во сне. Среди развалин. Это неправильный сон! – Лен начинает возбуждаться. – Неправильный. Он ждет меня там, среди этого города.
– Ты слышал звук? – спрашивает Генри через плечо Спенсера.
Лен вздрагивает от звука этого голоса и вскидывает голову. На лице его проступает такой ужас, что Спенсеру становится не по себе.
– Я… нет… я.
– Звук слышал?
– Генри, прошу вас, – говорит Спенсер холодно. Пора прекратить этот цирк. – Не вмешивайтесь в лечение.
– Да, сэр, – отвечает санитар, но Спенсеру снова чудится в его голосе насмешка. – Как скажете, сэр.
– Ленни.
– Я больше не хочу туда, – говорит Ленни, человек, который разговаривал со своей пушкой. – Пожалуйста, сэр, не позволяйте ЕМУ меня забрать. Я не смогу… я не хочу…
– Конечно, Лен. – Спенсер думает, что это интересный случай. Первая его реакция была непрофессиональной, но теперь он взял себя в руки. Еще бы. Шизофреники редко меняют объект своей мании. Отличный случай. Как раз для его книги. Спенсер смотрит на Лена и говорит:
– Хочешь шоколадку?

* * *

Человек-Дерево открывает глаза. Доктор и санитары ушли и увели с собой Ленни. Бедный Лен. Он всего лишь хотел немного счастья. Теперь доктор Спенсер будет допрашивать его в своем кабинете (Человек-Дерево видит его заинтересованность – оранжево‐розовый побег, тонкий, но упругий) до утра. Но хуже всего, что, хотя доктор Спенсер добрый и идиот, в воздухе под потолком остался еще один побег.
Света почти нет, но глаза уже привыкли. Человек-Дерево лежит, напряженный и испуганный, и видит, как в поле зрения медленно вползает извивающийся, мерзкий отросток. Кто-то остался недоволен.
Человек-Дерево вздрагивает. Запах мочи и сырости становится невыносимым.
Очень недоволен.
Отросток стелется по палате на уровне человеческого подбородка. Человек-Дерево заставляет себя на него смотреть. Он мерзок, этот отросток. Это извивающее щупальце. Он пахнет мочой и болью. И холодным, ледяным наслаждением.
Генри.
Не дай ему себя заметить, думает Человек-Дерево. Он лежит, не шевелясь и не моргая. Безглазый отросток заглядывает ему в глаза (аппаратура настроена… как сигнал?), на мгновение замирает и ползет дальше. Дальше и дальше. Он словно что-то ищет. Человек-Дерево видит, как толстое безглазое щупальце, извиваясь в воздухе, проскальзывает над головой Шелдона, над телом Баззи замирает…
Сейчас, думает Человек-Дерево.
Но нет. Безглазая змея скользит дальше, подергиваясь и изгибаясь. Человек-Дерево чувствует тошноту. Меня здесь нет. Мои корни залегли в зимнюю спячку. Меня нет.
Безглазая змея ползет дальше, словно нацеливаясь, иногда возвращается к уже пройденным койкам. Нет, нет. Она словно принюхивается.
Вдруг она замирает. И Человек-Дерево понимает уже, что случится дальше.
Синий рассекающий свет заливает на мгновение палату, скачут пятна. Звяк, звучит вдали. Запоздалый раскат грома перекрывает этот звук, еще один. Потом Человек-Дерево слышит шаги. И скрип ботинок.
Они неторопливые. Неторопливо‐яростные, словно в пятки ботинок залит раскаленный свинец и вставлены длинные стальные иглы. Кровь. Холод. Ярость. Железо. Кровь.
Все это надвигается из темноты к палате.
Он идет с фонарем, но не зажигает свет. Человек-Дерево ждет, зная, что того, что последует дальше, не избежать. Он хочет встать и предупредить Баззи… нет, это будет не Баззи. Или все-таки он? Но сил нет.
Неотвратимость, обреченность, слабость в коленях.
Безглазая змея ждет своего хозяина.
Тихий скрежет ключа, входящего в замочную скважину. Человек-Дерево скашивает глаза. Так и есть. Генри открывает дверь. Человеку даже больно смотреть, насколько добела раскален Генри, хотя двигается он мягко и почти бесшумно.
Ничего не изменить.
Человек-Дерево закрывает глаза. Нельзя смотреть на Генри – тот почувствует взгляд. Любой более-менее обвыкшийся санитар чувствует, когда на него смотришь.
Но Генри хуже их всех. Его аппаратура настроена тоньше, чем у других санитаров. Чувствительней.
Генри мягким быстрым шагом идет, собирая змею обратно в грудь. Человек-Дерево не видит этого, он снова на границе сна (где капает дождь на полоску залитого водой асфальта), но ему не нужно смотреть. Он чувствует обжигающе-ледяную волну холода, когда Генри проходит мимо его койки.
Шаги приближаются к Баззи. На миг задерживаются… проходят мимо.
Пронесло.
Человек-Дерево вдруг понимает, что щупальце, растущее из груди Генри, не одно. И что Генри – не финал этого щупальца, а…
Генри делает плавный, грациозный шаг и нависает над одной из коек.
Дождь бьет по листьям и волнами ударяет в окна.
Вместе с раскатом грома все сдвигается. Генри хватает человека на койке. Придавливает коленом, одеяло накидывает ему на голову. Обнажается живот, пижама задралась… Генри нагибает голову. Кулак его завернут в полотенце, чтобы не осталось следов. Он заносит кулак и бьет раз и другой в эту беззащитную полоску живота. Удары почти беззвучны, но Человек-Дерево вздрагивает. Бедный МакКинли.
Под одеялом что-то глухо ворочается, но кроме ворчания ничего не слыхать.
Генри ждет несколько секунд. Его лицо окаменело. Он снова заносит кулак и начинает бить тупо и методично, словно замешивая глину. Человек-Дерево думает, что сейчас умрет. Сквозь одеяло, наброшенное на голову МакКинли, выстрелами фейерверка взлетают вверх стебли, бледные стебли боли. Они взлетают и ударяются о потолок.
Мерзкая змея Генри, пока ее хозяин работает кулаком, лениво перекусывает эти побеги и съедает. Но они растут снова и снова. Змея ест.
Когда наконец избиение заканчивается, Генри, тяжело дыша, с мокрой спиной, слезает с МакКинли, убирает одеяло. Лицо МакКинли блестит от боли, как белый десятицентовик. Самое странное, что он не кричит. Не издает ни звука. Словно у него внутри все порвалось.
Он смотрит на Генри черными провалами глазниц.
Генри улыбается.
– Хороший мальчик, – говорит Генри. И похлопывает МакКинли по щеке. – Правильно. А теперь повернись на животик.
Генри мочится на постель МакКинли, на него самого. Улыбается. Генри в таком благодушном настроении, что мог бы подавать нищим или наливать суп бездомным в Армии спасения.
Человек-Дерево представляет, как Генри отливает в котелок с супом, а бездомная улыбается.
Санитар держит свой отросток пальцами и стряхивает последние капли на лицо капитана. Тот сидит как ростовой манекен для испытаний катапультного кресла. Пластмассовый.
– Ты же завтра все равно ничего не вспомнишь. Верно, ублюдочек?
Закончив, Генри застегивает штаны, небрежно забрасывает ноги капитана на кровать. Закрывает его одеялом с головой. Сойдет.
Волна холода проходит рядом с Человеком-Дерево. Генри, спокойный и даже едва слышно насвистывающий, уходит. Запирает дверь за собой.
Человек-Дерево лежит на своей койке и беззвучно плачет. В этом месте нет людей. Совсем нет.
Проходит не меньше получаса, прежде чем он берет себя в руки. Нужно спешить. Человек-Дерево снимает одежду и встает голый на голый бетонный пол. У него осталось не так много времени, надо собраться. Он закрывает глаза и выпускает свои корни.
В первые секунды ему кажется, что сегодня ничего не получится. Потом – глухой шорох, когда корни проходят сквозь бетон, опускаясь все ниже.
Каждый день еще дюйм. Или два. Или больше.
На людей, лежащих на койках, он больше не смотрит.

Глава 5
Человек в пестром халате

За мокрым стеклом «Империала» мягко проплывал Вашингтон, омытый ночным ливнем. Улицы блестели; свежесть, словно после нового чистящего средства для посуды, что рекламировала Люси Болл из «Все любят Люси», разлилась в воздухе. Грегори Дреппер посмотрел на проплывающие мимо зеленые лужайки, на которых трудились газонокосилки с прикрепленными к ним на рукоятке людьми в голубых комбинезонах, и потрогал лоб. Кажется, боль возвращается. Это была не самая (они проехали мимо стоящего на автобусной остановке молодого негра, волосы у того были зачесаны в модную прическу на пробор, коричневый костюм с галстуком. Негр читал газету. Дикая картинка для субботнего утра, нет?) приятная новость. Каждый день ты думаешь, что пора сходить к врачу, и всегда оказывается некогда. Дреппер потрогал пальцем стекло «Империала» и откинулся назад. Надбровная дуга над левым глазом раскалывалась. Когда-то он занимался боксом. Недолго, но этого хватило, чтобы понять, что такое – рассеченная бровь и надо драться дальше. Он выстоял тогда два раунда против Громилы Джея, но упал от прямого левой. Нокаут.
И раскалывающаяся от перемены погоды половина лба.
– Так он что, еврей?
Дреппер повернулся к собеседнику.
– Нет, адмирал. Насколько помню, он скорее немец. Правильно, – Дреппер пролистал несколько страниц. – В документах указывается, что его отец был выходцем из Германии. Сразу после войны он переехал в Нью-Йорк, потом в Энн-Арбор, штат Мичиган, где женился на Элеонор Бигсби, чистокровной американке.
– Все равно что-то еврейское в этом парне есть. Это же всего лишь вопрос терминов.
Контр-адмирал Ференц протянул ему цветную фотографию симпатичного мужчины с крупным подбородком, как у настоящего, стопроцентного англосакса. Человек на фотографии смотрел прямо и открыто, что не очень-то сочеталось с тем, что знал о нем Дреппер. На человеке была голубовато-серая форма пилота ВВС. Надпись на ярлычке «кпт. Роберт Н. Гельсер».
– Что означает эта «Н»? – спросил Дреппер.
– Ничего. – Ференц пожал плечами, откинулся на сиденье. Мимо его головы проплыл белый столб национального парка. Дальше в его голову начали въезжать зеленые кусты. – Вообще, интересно, что мы начинаем думать о малозначащих вещах, вроде той же буквы «Н». Забавная ситуация. Допустим, пилота ядерного бомбардировщика находят, обделавшегося и почти сумасшедшего, в туннеле между кабинами, или как эта хрень у них называется, а мы спрашиваем, что означает средняя «Н» у него в имени. Прекрасное начало для светского разговора.
Ференц улыбнулся. Контр-адмирал в отставке, начальник резерва разведки флота, он был сейчас в черном морском мундире.
– Но он же не мог запустить ядерную бомбу, – Дреппер почувствовал, как пульсирует тяжесть над левым глазом. – Это… – он попытался подобрать слово, – …глупо.
– Глупо – ссать против ветра, Грег. Так что не делайте этого. А капитан средняя-буква-«Н» имел прямой доступ к атомному оружию. Он сам – оружие. Это факт, который факт. Кстати, что вы скажете о парилье? – резко сменил адмирал тему.
– Вы имеете в виду место, где жарят мясо на углях, адмирал?
Ференц фыркнул:
– Сколько вы были там? Неделю?
– Два года, адмирал, – сказал Дреппер.
– И до сих пор не выучили португальский?
– Нет, сэр.
Ференц покачал головой. Дреппер уже привык видеть на его носу очки: сейчас в них отражались улицы, которые они проезжали. Плавное качение хороших рессор «Империала». Сухопутный крейсер, как называют подобные машины в газетах. Дреппер посмотрел вперед. Водитель контр-адмирала был в форме морского пехотинца, его бритый затылок под форменной фуражкой показался Дрепперу странно-раздражающим. Смотреть на него было больно. Проклятье. Боль над глазом усилилась.
– Все же вы ленивы, Грег.
– Что? Конечно, сэр. Я успел выучить только испанский, и то не очень хорошо.
– Почему испанский? – поднял брови Ференц. В очках блеснуло.
– Потому что в Сантьяго-де-Чили говорят по-испански, адмирал.
– Хмм. Верно, я и забыл. – Ференц посмотрел на него с интересом. – Говорят, вы не любите людей, Грег. Почему?
Дреппер поперхнулся.
– Не отвечайте, – адмирал махнул рукой. – Скоро это будет уже не важно. Наступает время, когда любить людей будет не за что – и люди это докажут. Вы когда-нибудь были в океанариуме, Грег?
– Э, нет, сэр.
– Там у меня появилось жуткое ощущение. Словно это не рыбы за выпуклым стеклом, а именно я. У вас никогда не возникало подобного чувства?
– Думаю, нет, адмирал.
– Вообще-то это называется: посмотреть на себя глазами противника. Попробуйте как-нибудь, Грег.
«Империал» повернул на улицу, идущую рядом с Белым домом. При желании Грег мог бы разглядеть крошечные фигурки морских пехотинцев, охраняющих вход и парк вокруг здания. Где-то там Большой Айк готовится к очередной речи, или чем он там может заниматься в Овальном кабинете. Дрепперу всегда казалось, что, когда говорят «Овальный кабинет», подразумевают, но никогда не произносят еще одно слово.
Секс.
Машина дернулась и прибавила скорость, Грег очнулся. Вдруг «Империал» повернул на тридцатую авеню и поехал прямо.
– Адмирал, сэр. Мы повернули на восток?
– Думаю, да, Грег. Что тебя удивляет? Мы живем в свободной стране. Машина свободная, она может повернуть и здесь, и там, где ей захочется. Правда, Томми? – обратился адмирал к морскому пехотинцу за рулем.
– Так точно, сэр.
– Э… – Дреппер помедлил, затем сказал: – Разве мы едем не в Пентагон?
– А ты как думаешь? – Ференц весело посмотрел на Дреппера. Чертов потомок какого-то венгра и ирландки, он представлял собой загадку, ответ на которую был на вырванных страницах.
– Куда мы едем, адмирал?
– Всему свое время. Иисус ведь тоже не сразу родился, верно?
Дреппер поморщился:
– Это слишком резкий для меня вопрос. Не деликатный.
– Брось, Грег. Забудь. Не надо обижаться. Видишь ли, в чем дело… Ты слишком серьезен.
– Я не совсем понимаю. – Дреппер понял вдруг, что ему давит на горло галстук.
– Ты слишком серьезный, Грег. Это мешает тебе ощущать тонкость и издевательскую ироничность мира вокруг. Понимаешь, о чем я?
Дреппер помолчал. Ему вдруг отчетливо вспомнилась книжка, что была у него в детстве. «Тысяча самых лучших загадок». Отличная книга. Там были и простые загадки, и сложные. Над любой можно было ломать голову часами и днями, но когда ты уставал бороться, ты всегда мог заглянуть в конец книги и найти ответ. Этим книга отличается от жизни. У жизни листки с ответами вырваны.
Глупо.
Они выехали за город и прибавили скорость. Дреппер не понимал своего начальника, контр-адмирала Ференца. Иногда тот работал, даже когда ехал в лифте. А сейчас просто терял время на поездку в автомобиле. Он не диктовал, не писал, не слушал, а только развлекался пустой (на взгляд Дреппера) болтовней. Впрочем, когда начальник легко болтает и шутит, подчиненный тяжело и напряженно трудится – чтобы так же непринужденно болтать и шутить.
Сегодня адмирал Ференц никуда не торопился.
– Скоро к тебе прибудет один человек… прими его хорошо, договорились?
– Вы знаете его?
– Немного.
– Расскажите мне о нем.
– Ты знаешь, что такое сюжетный персонаж?
– Нет.
– Ты видел сериал «Я люблю Люси»?
Дреппер покачал головой:
– Я не смотрю телевизор.
– Нет?
– Нет.
– Но ты же знаешь, что существует такая штука, как телевизор, и по этой штуке показывают сериал «Я люблю Люси». Так вот, муж у нее кубинец. Знаешь, что сейчас творится на Кубе?
– Да, сэр.
– Правда? – адмирал удивился.
– Э… в общих чертах, сэр. Кастро и Сьенфуэгос взяли власть над Кубой.
Адмирал покачал головой. За его головой Дреппер видел кленовые деревья, стеной стоящие вдоль дороги. Они все еще ехали на восток. Боль в голове у Дреппера стала огромной, как остров Куба, будь он проклят. Казалось, острый конец острова торчит из его левой брови и выходит за пределы головы.
– Так вот, о сериале. В этом сериале Люси все время попадает в какие-то сложные, смешные ситуации, которые ей нужно исправить к приходу мужа-кубинца. Теперь ты понимаешь, что это значит?
– Не совсем.
Ференц сверкнул очками.
– Муж-кубинец – тот, кого очень любят, но не очень ждут в эту минуту. Так же и с нашим парнем. Мы любим англичан, в конце концов мы помогали им с наци, но не очень их ждем в эту минуту. Вот такой у нас будет человек. Прими его хорошо. Это приказ.
– Да, адмирал. Конечно.
– И еще. Он где-то там у них здорово напортачил, поэтому они отдают его нам. Но он отличный специалист, насколько я знаю.
– Я понял, сэр. Как его имя?
– Коннери. Шон Коннери. Кажется, шотландец. Агент с правом на убийство, – адмирал фыркнул. – Обычные британские глупости. Будто любой из нас не имеет такового права. Любой придурок в этой свободной стране имеет такое право. И право сесть за это на электрический стул. Боже, храни Америку.
– А в чем он напортачил?
Ференц пожал плечами:
– Насколько я знаю, трахнул принцессу Монако, а она его больше видеть не хочет.
С минуту Дреппер молчал.
– Грейс Келли?!
– Да.
– Я… ээ… не назвал бы это глупостью.
– Вот теперь, Грег, ты меня радуешь. А то я уже подумал, что твои мозги совсем окостенели, – Ференц посмотрел на него с интересом. В очках отражались сам Дреппер и окно за ним. За окном проплывали огромные вязы.
«Империал» продолжал путь на восток. Мы едем в Арлингтон, решил Дреппер. Там находится штаб-квартира разведки флота. И разведки корпуса морской пехоты тоже. Не сказать, чтобы эти конторы были между собой дружны. Но уж всяко отношения между ними были лучше, чем у флотских с людьми из Центрального разведывательного, которое возглавляет ценитель китайской поэзии Аллен Даллес.
– Наконец-то, – продолжал адмирал. – Твердость, закостенелость мышления – это для динозавров, разведчик должен мыслить гибко, изящно. Он не вымрет, тогда как динозавра убьет даже лишний градус холода.
Они проехали развилку на Арлингтон. Дреппер покосился, но адмирал был невозмутим.
Очки блеснули на солнце. За окном автомобиля в просветы туч проглядывало солнце. Развеется, подумал Дреппер непонятно к чему. Головная боль распространилась уже на полголовы. Словно у него половина черепа в стальной маске, полусфера боли и сжатия. Двадцать-тридцать атмосфер. Дреппер откинулся на сиденье, как адмирал. Он чувствовал, что лоб у него холодный и выступила испарина.
– Боль – это тоже интересная вещь, – сказал адмирал. – Ты не находишь, Грег?
– Возможно, сэр.
Адмирал поднял брови, улыбнулся:
– Это еще один вежливый способ сказать: идите в задницу, сэр? Прекрасно понимаю тебя. Все, я молчу. А вот, кажется, мы и приехали…
Машина свернула в ворота из серого камня. Надпись на решетке гласила REQUIEM. Дреппер помотал головой. ARQHEIM, конечно. С решетки капали дождевые капли. «Империал» мягко покатился по дорожке, выложенной камнем. С обеих сторон от нее тянулись зеленые лужайки, влажная земля парила. Солнце окончательно выглянуло из-за облаков. Похоже, день будет ясный. Дреппер с четкостью чудовищной, какая бывает только во время приступов, подмечал детали. Дерево старое, с крупной, кусками, корой вытянуло ветки над дорогой. Деревья образовали что-то вроде арки. Солнечные пятна стелились под колеса «Империала». Морпех Томми невозмутимо крутил баранку.
– Первое и самое главное – ничему не удивляйся, – сказал адмирал и снял очки. Он надевал их только наедине с подчиненными. В общественных местах очки были персоной нон грата. Очередная причуда. Адмирал Ференц считал своим долгом удивлять подчиненных. Что-то вроде часовой бомбы с таймером, выставленным случайно, спьяну, в полной темноте. Невысокий, округлый, весь собранный в комок, целеустремленный, он производил впечатление сгустка ртути. А ему уже за шестьдесят, подумал Дреппер. Энергии – хоть помпой откачивай.
«Империал» выехал на круглую площадь и покатился вокруг клумбы. Серое здание, построенное в стиле викторианской готики. С центральным корпусом в пять этажей и двумя крыльями – по три этажа, оно производило странно гнетущее впечатление. Словно здесь было забыто больше хорошего, чем можно испытать за несколько человеческих жизней. У входа стоял человек в гражданской одежде. Но Дреппер наметанным глазом определил, что перед ним человек военный.
Автомобиль, шурша шинами, подкатил к крыльцу и мягко остановился. Прежде чем Томми успел выйти и открыть дверь, адмирал уже выскочил из машины сам.
– Доброе утро, сэр, – сказал человек в костюме-тройке, какие носят выпускники медицинских колледжей, и в странно дешевом галстуке – сером, в черную точку. Дреппер открыл дверь и вылез, когда адмирал уже кивнул человеку.
– Мы ждали вас, адмирал, – у человека был острый профиль, рыжеватые волосы, зачесанные на пробор, и высокий тихий голос. – Коммандер? – поприветствовал он Дреппера.
– Доктор, – кивнул Дреппер. Адмирал, похоже, не собирался их знакомить. Что ж…
– Доктор Спенсер, это коммандер Дреппер, – адмирал в очередной раз сделал то, чего от него не ожидали.
Они пожали руки.
– Все готово? – спросил Ференц.
– Он ждет вас, адмирал. Да, – доктор понизил и без того тихий голос, – вчера он спрашивал о вас.
Адмирал дернул плечами:
– Я просил не предупреждать, насколько помню?
– Увы, – доктор нервно повел подбородком, словно это вызвало у него беспокойство. – Он знает. Но не от нас.
– О’кей, – сказал адмирал. – Тогда не будем тянуть.
Доктор предложил следовать за ним. Дреппер прочитал надпись на дверях из темного лакированного дерева – латунная табличка гласила «Клиника патологических отклонений и душевного здоровья. Федеральная больница Аркхейма». Вот как, значит. Он помедлил, потом быстро догнал адмирала с доктором. Понятно, почему Ференц не сказал, куда они едут.
Встреча с капитаном-средняя-«Н» Гельсером? Дреппер поморщился от боли, словно протянувшейся от глаза через всю верхнюю челюсть до нижних зубов. Затылок начало ломить.
Он вспомнил прочитанное в папке дела: стратегический бомбардировщик «Б‐36» «Миротворец», несущий три атомные бомбы Мк.8 по 14 килотонн каждая, совершал обычный полет «большего круга» (по стратегическому плану в воздухе должно было находиться не меньше восьми-пятнадцати стратегов, несущих атомные бомбы – чтобы, если Иван замахнется, ударить его по голове ядерной дубиной как можно скорее). За несколько минут до точки поворота, в нескольких милях от зоны, которую Советы считают своей, экипаж стал свидетелем ядерного взрыва мощностью около двух мегатонн. Самолет был частично поврежден, один из двигателей вышел из строя, вышла из строя бортовая рация и резервная система электроснабжения. Что летчики подумали? Война. Но приказа атаковать не было. Пароль запуска ядерного оружия знал только командир корабля. А вот тут самое интересное: командира, капитана Гельсера, нашли остальные пилоты в межотсечном туннеле. Капитан обделался и впал в совершенную панику. Словно младенец. Когда его вытащили, он кричал фразы на каком-то рычащем языке. (Русский? Кажется, нет. Болгарский? Сербский?) По языку работают лингвисты. Когда капитан начал кидаться на людей, его скрутили.
Вместе с сообщением о взрыве (который уже зафиксировали американские и канадские сейсмостанции) «Миротворец» привез и сверток с капитаном, пускающим пузыри.
Значит, где ему быть, как не в психушке. А что этот странный госпиталь – психушка, Дреппер не сомневался. Причем военная. Они прошли коридор, где их документы проверила охрана (даже у Ференца, отчего тот даже удивился), обыскала. Они шли на встречу к предателю. Или к человеку, видевшему атомный взрыв – и съехавшему с катушек.
Стены здания были выкрашены в бледно-зеленый цвет, потолок очень высокий, беленый, выгибающийся аркой. Лампы в жестяных абажурах. Дреппер отметил кое-где потеки сырости. У санитаров, встречавших гостей, оказалась военная выправка. Морская пехота.
Бледно-зеленые стены вызывали тоску. Дреппер огляделся. Белые одежды санитаров резко контрастировали с застиранными пижамами больных. Те скорее походили на заключенных концлагеря, что вышли на прогулку за колючую проволоку. Или тут у них крематорий. Скажем, вот за этой дверью. Дреппер на ходу чуть приподнялся на цыпочках, чтобы заглянуть в крошечное оконце. В дверь сразу же кто-то врезался и зарычал. Бах! Рррр.
Дреппер отшатнулся. За дверью начали скрестись и подвывать, словно чудовище из идиотских ужастиков Эда Вуда. Хаммеровский зверь сотрясал дверь и кричал.
– Что там у вас? – спросил Дреппер у одного из санитаров. Они шли среди психов, словно конвой через Атлантику. Любой из них мог оказаться айсбергом или немецкой подлодкой. Санитар оглянулся и ответил уклончиво:
– Процедурная.
Словно в ответ позади них завыли в голос. Адмирал даже не обернулся – Дреппер позавидовал его нервам. Сам он отнюдь не чувствовал себя на экскурсии. Словно двери, что закрывались за ними, уже вряд ли когда-нибудь откроются. Ференцу выделят комнату рядом с моей, подумал Дреппер. Чтобы я точно свихнулся.
Они вышли в большой зал, разделенный на зоны колоннами светло-бежевого цвета. Похоже на комнату отдыха. Пациенты были здесь везде. Вокруг. Словно всех их собрали в единый момент, чтобы поприветствовать адмирала Ференца. Одни сидели за круглым столом и рисовали что-то цветными мелками. Другие бродили, сидели на стульях и скамейках, говорили друг с другом – как обычные люди. Были и третьи, которые вели себя как психи. Первые маскировались под нормальных, эти нет. Значит, первые – опаснее.
Один человек стоял, раскинув руки и изломав их, как ветки дерева, что они проезжали на входе в Аркхейм. Голова его, светло-русая, была наклонена под странным углом. Дреппер внезапно поймал ясный осмысленный взгляд этого психа и вздрогнул. Боль толчком закрыла поле зрения. Памм.
Дреппер моргнул и пошел вперед.
Даже спиной он чувствовал, как человек, похожий на дерево, смотрит ему вслед. Взгляд его был спокойный и всепонимающий.
Древесный Иисус, подумал Дреппер и мысленно попросил прощения. Мысль была кощунственной.
Ференц с доктором Спенсером остановились так резко, что Дреппер чуть не налетел на адмирала. Угрюмый санитар встал за его правым плечом. Дреппер чувствовал исходящую от санитара угрозу – словно он опять на ринге с Громилой Джеем. Санитар ему не понравился. Его глубоко утопленные в череп глаза казались пустыми, словно туда залили расплавленное олово. Светлые волосы ежиком.
– Генри, будьте добры, – сказал доктор. Санитар протиснулся мимо Дреппера, достал ключи. Замок щелкнул, но не открылся.
Генри выругался вполголоса. Он был чуть выше Дреппера, может быть, на пару фунтов тяжелее. Двигался с развязной ловкостью, которую легко спутать со слабостью мышечного аппарата. Ничего подобного. Дреппер подумал, что этот тип – вроде Громилы Джея. Он вколотит в тебя кулак, как наковальней приложит. И будет бить, пока твои зубы не рассыплются по рингу, а рассеченная бровь (Дреппер дернул щекой) не вспыхнет электрической вспышкой, поджаривая мозги. И готов поспорить, санитару это понравится. Генри, значит? Громила Генри.
Санитар наконец справился с замком. Это была огромная металлическая дверь, выкрашенная бежевой краской. Местами та облупилась; сверкали проплешины. Края высохшей краски отслоились и загибались.
Дверь заскрипела.
Санитар пропустил вперед Ференца, Дреппера и доктора Спенсера и прикрыл за ними дверь.
– Вы тоже идите, – сказал Ференц, обращаясь к доктору. Тот (эээ) замялся, хотел было возразить. Но не возразил и ушел. Тряпка. Дреппер оглядел комнату. Такие всегда плачут, когда им всего лишь заденешь по лицу. Надо драться. Всегда надо драться.
Это была круглая комната (Овальный кабинет, усмехнулся Дреппер) с огромными окнами. Стены пастельно-бежевые, потолок высокий, куполом и белый. Пожалуй, это единственное помещение из тех, что они видели, которое можно было назвать обжитым. И даже уютным.
Комната выгибалась полукругом, за высокими окнами начиналось поле, зелено-радостное в это время. Солнечный свет освещал другую сторону здания, поэтому здесь лежала тень, но деревья дальше, за полем, были ярко-зеленые, совсем летние. Центр комнаты занимал стол, мощный, как присевший слон. На полированной столешнице (мрамор? – удивился Дреппер) стояли приборы для письма и высились пачки исписанной бумаги. Несколько листков лежали на чем-то, подозрительно похожем на военно-морскую карту мира. Вместо цветных флажков на карте были расставлены: детский компас, красная пластиковая фигурка антилопы, свернутый из бумаги кораблик и несколько игрушечных солдатиков. Дополнял композицию старый, еще времен Первой мировой, летный шлем из коричневой, потрескавшейся от времени кожи.
Еще на столе лежала книга «Руководство по промывке мозгов» с закладкой.
Что за черт, подумал Дреппер. Спиной к вошедшим, заложив руки за спину, стоял человек в пестром разноцветном халате. Седые волосы расплескались по плечам, как водоросли, выброшенные прибоем. Человек был рослый и плечистый, хотя и далеко не молодой. Он не обратил внимания на пришедших и смотрел в окно. За окном негр в рабочем комбинезоне поливал из шланга траву.
– Адмирал! – негромко позвал Ференц. Человек никак не показал, что слышал.
У ножки стола стоял пластиковый розовый таз с водой. В воде плавали десятки разных бумажных корабликов, маленьких и больших. Бумажные журавли и странные звери, опознать которых Дреппер не смог. Он поднял голову.
– Адмирал! Мы пришли по поручению президента Соединенных Штатов Америки, – говорит Ференц. Он обращается к человеку необыкновенно почтительно, даже с благоговением. Дреппер впервые видит, чтобы Ференц так себя вел. Даже… с другим адмиралом. Адмирал? В психушке? – Дреппер ждет, что будет дальше.
Человек поднимает голову. Потом поворачивается. Это словно замедленный кадр.
Лицо его завораживает и ужасает одновременно. Он немолод. Сила страстей отразилась на его лице, впечаталась, словно от ударной волны. Голубые глаза пронзают насквозь. Этот человек одержим некоей манией.
Ференц вдруг толкает Дреппера под локоть – говори.
– Адмирал, мы прибыли для того, чтобы… – говорит Дреппер. Для чего? Он сам не знает.
– Русские или чилийцы? – спрашивает человек внезапно.
– Что? – Дреппер запинается.
– Русские, – говорит Ференц.
– Хорошо, – отвечает человек в пестром халате, словно давно этого ждал. – Найдите мне капитана Гобарта.
– Что? – снова говорит Дреппер. Он вдруг понимает, что лицо человека ему знакомо. Даже очень хорошо. Он много раз видел это лицо на фотографиях и на записях кинопленки, что крутили перед фильмами.
– Вы меня плохо слышите, молодой человек? – говорит тот раздраженно. Голос у него низкий и приятный. Адмирал, думает Дреппер. Конечно! Это же…
– Дайте мне свои уши, будьте так добры, коммандер, – говорит человек. – Мне нужен капитан второго ранга Эндрю Гобарт. Человек с лицом обманщика, которому все верят.
Дреппер смотрит на него со странным чувством: благоговение и отвращение. Перед ним легендарный адмирал Ричард Т. Бёрд. Живая легенда. Человек, который первым пролетел над обоими полюсами Земли – и Северным, и Южным.
Трус и паникер, ответственный за провал операции «Высокий прыжок».

Глава 6
Сокращение штатов

Арвиль Синюгин проснулся оттого, что его тронули за плечо. Он поднял взгляд, еще мутно-сонный от дремы, и натолкнулся на стюардессу. Молодая, красивая. Ноги от ушей, прикрытые синей форменной юбкой. На стюардессе была кокетливая пилотка Аэрофлота. Светлые волосы, ярко-синие глаза. Она наклонилась к нему и что-то сказала.
– Что? – переспросил он.
– Что желаете – рыбу или мясо? – она улыбнулась.
И тут Синюгин вспомнил. Стал понятен и гул в ушах, словно набитых ватой, и характерный запах салона самолета.
– Рыбу, – сказал он. – Спасибо.
Ее неброско накрашенные розовой помадой губы чуть изогнулись. Она выпрямилась, из жестяной тележки ловко достала поднос, протянула Синюгину. Он чуть задержал ее руку в своей. Ему даже немного стыдно стало за свой непарадный вид (особенно за сапоги), за помятое лицо. Человек редко выглядит привлекательно со сна. А его еще и забрали прямо с полигона.
Они посмотрели друг на друга.
– Рада помочь, – сказала девушка. Синюгин посмотрел на ее шею в вороте белой блузки, на шелковый платок. Почему-то ему все это нравилось. Даже такие мелочи, как этот четкий ровный узел на красивой шее. Впрочем, разве это мелочи?
– А мне мясо, пожалуйста, – откликнулся рядом кто-то светлым строгим голосом, и Синюгин вспомнил, что летит, в общем-то, не один.
А в компании с фельдъегерем.
Каленов улыбнулся стюардессе своей мальчишеской улыбкой. Синюгин с внезапной ревностью заметил, что выглядит лейтенант не в пример лучше, чем он. Красавец, москвич. Форма новенькая, отлично пошитая, явно на заказ; погоны блестят, молодой, красивый. Уведет у меня девушку, подумал Синюгин с ревностью, словно стюардесса была уже «его».
Где уж нам, дуракам, чай пить.
Впрочем, посмотрим. Стюардесса наклонилась и передала Каленову поднос. На нем была пластиковая чашка для чая, нарезанный хлеб, пакетики соли и перца, салфетка с голубой эмблемой Аэрофлота, сахар-рафинад в бумажной обертке и тарелка с горячим – кусок мяса с гарниром из риса и неизменный зеленый горошек.
– Приятного аппетита, – сказала девушка лейтенанту. Улыбнулась профессионально и двинулась дальше по рядам. Синюгин перестал размышлять о девушках, переключившись на еду. Ноздри щекотал запах жареной рыбы. Желудок Синюгина, впавший, казалось, в спячку (перекусить по пути в аэропорт Иркутска ему не удалось), проснулся и бросился в атаку. Синюгин взял металлическую вилку и нож. Кажется, пелена голода застилала глаза…
Бам.
Синюгин еле дождался, пока сам же отрежет кусок. Подцепив на вилку, понес ко рту. Белый неровный срез – рыбу, похоже, скорее тушили, чем жарили, но не все ли равно. Капитан зубами обхватил вилку, забросил рыбу, как кусок угля в топку. Рот наполнился слюной. Синюгин быстро жевал на правую сторону, глотал и забрасывал. Забрасывал и глотал. Утолив первый голод, начал жевать медленнее, уже разбирая вкус. Торопыга ты, подумал Синюгин. Он краем глаза видел, как ест Каленов – куда там ему, провинциальному капитану! Аккуратно разрезает ножом мясо, накалывает вилкой, изящно подносит и жует красиво, не то что Синюгин.
Вообще, с самого начала капитан чувствовал, что они с фельдъегерем совершенно разные. Из разного теста, с разными взглядами. Как бобер и куница. Или кто там еще есть?
Безотчетное раздражение.
Синюгин, дожевав (лейтенант еще не добрался и до трети своей порции), выловил горошины вилкой и съел. Дожевывая хлеб (еще оставался кусок рулета, но он решил оставить его к чаю), посыпанный солью, капитан старался представить, что будет в Москве. Он откинулся на сиденье, посмотрел наверх. Затылок упирался в салфетку, а наверху шли решетчатые полки для ручной клади. Прямо над головой капитана кто-то поставил чемоданчик желтой кожи.
Вообще, это был его первый полет на «Ту‐104». Первый пассажирский реактивный самолет. А уши-то закладывает, куда там старым поршневым. Он сглотнул, ушам стало лучше, посмотрел в окно – за окном стелилось поле, точно выложенное из ваты. Как к Новому году под елку, только освещенное ярким летним солнцем.
Профиль лейтенанта Каленова, красивый, русский, был безмятежно-жующим. Хмм. Глядя в иллюминатор, Синюгин вдруг вспомнил, что ему снилось. Что-то в противовес картинке за окном. Что-то мокрое, темное и скользкое, как душа майора Порошко. Синюгин невольно поморщился. И те чертовы учения. Стоит зацепиться за что-то, и невольно всплывут те события. Почему-то не Корея. Ну, почему? А именно те учения.
– Вам понравилась еда?
Синюгин повернул голову. Стюардесса вернулась. Он усмехнулся:
– Не очень.
– Почему? – она удивилась.
– Мало. На один зуб. – Зря он про зубы заговорил. Это заставит ее смотреть внимательней, а его потерянные зубы уже не вернешь.
– Я могу принести добавки, – сказала стюардесса. – Если хотите.
– Как тебя зовут? – спросил Каленов через плечо Синюгина.
Она подняла брови.
– Девушка, милая, – сказал Синюгин, прежде чем она успела ответить резкостью. – Не слушайте моего друга. Он слегка переохладился у нас на Севере, поэтому не очень вежлив. Если вы… Я действительно проголодался. Буду вам очень признателен.
Она посмотрела на капитана, затем на Каленова. Ей лет двадцать. Кивнула. Удивительно синие глаза. Может, двадцать один, подумал Синюгин. Они что, специально набирают таких? – размышлял он, глядя, как она идет по салону в своей синей юбке и черных туфельках на низком каблуке.

– Слушай, капитан, ты что-то много на себя берешь, – сказал Каленов. Синюгин понял, что никак не привыкнет к его голосу – строгому, какому-то даже церковному.
– Товарищ капитан, – поправил Синюгин. – Договорились?
Каленов поднял глаза, лениво пожал плечами. Как хочешь.
Когда стюардесса возвращается, они уже снова лучшие друзья – по крайней мере, с виду. Синюгин берет поднос, благодарит, глядя ей в глаза. Потом ест, думая о ней, о Москве и вообще о девушках. Работает вилкой, как автомат. Когда еда на подносе заканчивается, он просто перестает работать вилкой. Знакомое состояние. Синюгин знает, что автоматизм действий – его удача. Эта штука его выручала и в Корее, и тогда, на Тоцком полигоне. Он просто делает то, что нужно, часто даже не помня потом, что именно делал. Очень выручает в сложных ситуациях.
Потом начинают разливать чай. Стюардесса (их стюардесса) идет по левому ряду, другая, с мышиного цвета волосами, курносая, постарше, с другого борта. Жестяные чайники. «Чай, кофе? С молоком, без?»
Синюгин ждал, положив руки на столик. Угол металла врезался под сгибы кистей, холодил кожу.
Если она на меня посмотрит, загадал он, улыбнусь ей. И приглашу на свидание. Синюгин с досадой вспомнил, что сам еще не знает, будет ли у него сегодня свободное время. Не за этим же его вызвали? Не гулять же по Москве с девушками? Или… Синюгин покрутил головой, шея занемела. В прошлом году уволили в запас Жукова. Самого Жукова! Что тогда им стоит уволить или отдать под суд провинциального капитана? Одна медкомиссия – и прощай, армия.
Особенно сейчас, когда вышел приказ о сокращении вооруженных сил.
Синюгин дождался, когда стюардесса подойдет ближе, и отвел взгляд, чтобы не спугнуть ее раньше времени. Он чувствовал, что она бросает на него взгляд тайком. Все-таки жаль – насчет сокращений. А скоро, ходят слухи, еще и пенсию военным уменьшат. Вот это будет номер, почище циркового. Хрущ проклятый, думал Синюгин. Жуков бы такого себе не позволил.
Раньше в частях стонали, что Жуков развел солдафонство и казармщину, шагистику и «тубаретки по одной линии», а как Маршала Победы упекли на пенсию (с правом ношения мундира, бля), так и застонали. Мол, при Жукове было лучше. А ведь он сверхсрочников отменил! Да уж. Все познается в сравнении. Когда на твоих глазах бензопилами разделывают новенький самолет, тут своеобразные сравнения на ум приходят.
Синюгин внимательно рассмотрел свою руку с кружкой в захвате. Мда. Поднял глаза, тут же опустил. Рано.
Стюардесса наливала чай с молоком старику на сиденье перед ним. Синюгин слышал ее голос.
Жуков. Он помнил его лицо. И тогда, в Тоцке, и в пятьдесят шестом в Венгрии. Тогда он про меня вспомнил. На Синюгина снова накатила горечь. Черт тебя побери, сколько было надежд. «Готовься, Синюга, – сказал Маршал Победы. – Я создаю второе училище спецназа, пойдешь туда ротным».
А потом Хрущ маршала схарчил.
И надежд больше не осталось. Синюгин откинул голову, прикрыв глаза. Сейчас пройдет.
– Чай, кофе? – раздался над головой ее голос.
Синюгин поднял голову и увидел перед носом руку лейтенанта с чашкой.
– Кофе, – сказал Каленов, – лучше всего с горкой.
Наверху хмыкнули. Вот зараза ты, лейтенант, подумал Синюгин. Добивается своего.
– А вам?
Капитан поднял глаза. Его поразило как-то сразу, без перехода, ощущение ее красоты. Точно вернулся после палаток и походной кухни в город, где девушки в летних платьях. И это несоответствие бьет под дых, расслабляет. Словно оказался где-то на Луне.
– Чай с молоком, – сказал Синюгин. Пауза.
– Что?
– Вашу чашку, пожалуйста, – она улыбнулась.
– А, верно, – он взял кружку и протянул. Она составила кружки на поднос, быстро налила из одного чайника, из другого. Синюгин наблюдал, как плавно льется коричневая жидкость. Медленно струился прозрачный пар, смешиваясь с сигаретным дымом. Синюгин бросил курить еще в пятьдесят четвертом, после Тоцких учений, когда заметил, что начинает сдавать дыхалка. Он тогда еще не знал, что тут дело не в сигаретах. А когда узнал, курить не начал из принципа. Из злости.
Врешь, не возьмешь.
Она протянула им подносик с чашками. Лейтенант цапнул и утянул свою, Синюгин помедлил. Улыбнулся одними глазами, как он это умел.
– Спасибо.
– Не за что, – ответила она. – Вы наелись?
– Девушка, – окликнул ее слегка раздраженный женский голос. – Тут люди, между прочим, пить хотят!
Вот сволочи, подумал Синюгин в раздражении. Сейчас она уйдет. Но она не уходила.
– Я могу еще принести.
– Спасибо, не надо, – сказал Синюгин. – Вы меня уже накормили. Я перед вами в долгу.
– Девушка! – продолжала надрываться женский голос за спиной Синюгина.
Она улыбнулась. Наклонилась, чтобы что-то поправить на столике, и шепнула:
– Наташа.
– Синюгин, – сказал Синюгин. Он даже удивиться не успел, как она уже двинулась дальше.

– А ты ходок, – сказал светлый строгий голос. Каленов смотрел на него с иронией.
Синюгин повернул голову, внимательно посмотрел на фельдъегеря.
– Что? – спросил тот с вызовом. – Не нравлюсь?
– Нет, – сказал Синюгин. – Нужно не так. Что, не нравлюсь, товарищ капитан? Повторите.
– Еще чего.
Синюгин поднял брови. Вообще-то, вступать в перепалку с посыльным от главкома не входило в его планы. Но этот салага его раздражал. Щегол мелкий. Синюгин подумал, что многое в нем понимает, но от этого лейтенант Каленов отнюдь не становится ему ближе. Он и в друге своем понимал много, и (Синюгин дернул щекой) в майоре Порошко, а что толку? Друг полетел по наклонной, а Порошко поступил как сволочь, причем ожидаемо как сволочь.
– Что? – огрызнулся лейтенант, и Синюгин понял, что продолжает смотреть на него молча. Глаза у капитана были зеленые. Редкий цвет, но сволочной. Ресницы пушистые и длинные, как у девушки. Почему-то Синюгина все в нем раздражало, даже его красота. Мазурик, цаца, басковый парень, как это называли в местах, где он служил.
– Ничего, – сказал Синюгин, продолжая смотреть. Он многое понимал про Каленова, и это многое ему не очень нравилось. Тот был молод, москвич, с расхлябанными движениями – совсем чуть-чуть, но тренированный глаз Синюгина это отметил. Каленов был из особой касты, или как это назвать? Сын большого начальника, учился в МГУ или еще где в московском вузе, никогда не знал ни в чем отказа и, кажется, действительно думал, что мир создан для него лично. Спортсмен, это видно.
Лыжник, может быть. Или легкий атлет. Плечи и осанка.
– Ты сильный? – спросил он у Каленова. Тот вздернул брови в шутливом изумлении. Наконец Синюгин понял, что его больше всего раздражало в фельдъегере. Вот эта манера все вышучивать, юморить без повода, преувеличивать и наигрывать. Такая современная очень штука, думал Синюгин, словно он был намного старше лейтенанта. Впрочем, и был. Тридцать один и двадцать три – двадцать четыре – есть разница.
– Коль ваша милость решила проверить, остры ли шпаги… – начал Каленов. Синюгин его перебил, протянул руку, как на рукопожатие.
– Сможешь? – спросил он лейтенанта. – Не бойся.
– А с чего мне бояться? – тот, в свою очередь, протянул ладонь. Выглядело это вполне серьезно. Жилистая, на вид совершенно простая ладонь Синюгина и крепкая, тренированная на гантелях и акробатике, рука Каленова. Их ладони сомкнулись.
– На счет три, – сказал Синюгин. – Готов?
Каленов кивнул. В глазах его зажегся огонек интереса и азарта. Ага, подумал Синюгин.
– Раз, два, – считал капитан негромко. Старая армейская игра – кто сильнее сожмет лапу товарищу. Иногда после рукопожатий некоторые ходили с распухшими кистями. А кому и пальцы ломали. Но популярная штука, хотя уже давно и не смешная.
Синюгин посмотрел в глаза Каленова и сказал: три.
Начали.
Каленов сразу перешел в наступление. Рука его, как железная клешня, сомкнулась вокруг ладони Синюгина, и выжимала вес, похоже, на мастерский разряд. Давление такое, словно сунул руку под паровой пресс. Пшииих. Бам. И готова плоскость.

Глядя в глаза Каленова, капитан Синюгин вдруг вспомнил, как кружились облака над местом взрыва, словно их разметало по идеально ровной окружности. Тоцкий полигон, пятьдесят четвертый. И как вороны сидели на черных деревьях и каркали, когда он шел от деревни по выжженной траве.
Синюгин слышал, как гудят лампы над головой, как вибрирует корпус самолета, как монотонно ревут двигатели «Ту‐104», словно быки в стаде за рекой. И потом чуть довернул кисть в ладони Каленова и нажал. У лейтенанта на висках выступил пот, шея взмокла – Синюгин почувствовал острый запах его пота. Сейчас это была уже не игра, а схватка.
Каленов давил, Синюгин давил. Он был спокоен и продолжал смотреть в глаза сопернику.
А потом начал разламывать ему ладонь.
Легкое незаметное движение кистью – Каленов давил силой, а Синюгин теперь использовал его мышцы против него же. Фокус-покус. Он переложил вектор силы на сустав большого пальца лейтенанта. Каленов давил на плоскость ладони, а Синюгин в ответ давил на его большой палец. И палец начал сдавать.
Перед глазами у Синюгина поплыли черные круги. Каленов был молод и силен, наверняка разрядник по трем-четырем дисциплинам. Так что даже невыносимая боль (а ему сейчас было очень больно) не заставила его признать поражение. Лейтенант держался из последних сил. Глаза его налились кровью, лицо перекошено. Синюгин продолжал жать, направляя напряжение так, чтобы давить на сустав противника, но не сломать его.
Каленов покраснел от натуги. Давай, мальчик, думал Синюгин, покажи, на что ты способен. Я бы на твоем месте не сдался, даже если бы мне вырвали сустав целиком. А боль сейчас невыносимая. Давай. Давай.
Каленов держался. Губы его дрожали от напряжения, пот струился по лбу, тек в глаза, но он продолжал бороться и терпеть. И вот, когда казалось, он сдастся, Синюгин вдруг ослабил хватку. Бам. Еще мгновение рука Каленова продолжала сжимать, но силы в ней уже не было никакой – потом перестала давить на воздух.
– Ничья, – сказал Синюгин. – Я устал.
Мгновение Каленов смотрел в глаза капитана, потом кивнул.
– Годится, – сказал он хрипло. Голос сел от напряжения. А мальчишку хоть выжимай, подумал Синюгин. Плечо тупо ныло, во рту появился привкус крови. Круги перед глазами стали лилово‐черными, как занавес.
Синюгин кивнул.
– Правда? – он спокойно смотрел на фельдъегеря.
– Годится, товарищ капитан, – сказал Каленов строгим голосом, как раньше. Без всякой развязности. – Так точно, ничья.
– Хорошо, – сказал Синюгин. Откинулся в кресле. Похоже, он все-таки перенапрягся: в брюхе что-то дрожало мерзко, и во рту таял медный привкус крови. Только не показывай виду. Еще не хватало здесь в обморок грохнуться. Стоять, сукин кот. Стоять.

* * *

«Пожалуйста, приведите спинки кресел в вертикальное положение и застегните ремни. Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку в Центральном аэровокзале города Москвы Внуково. Температура воздуха в Москве двадцать один градус».
Приземлились по расписанию. Выходя из самолета, Синюгин ждал, что увидит Наташу и перекинется парой слов, но (черт) не получилось. На выходе ее не было. И у Синюгина как-то сразу испортилось настроение. Спускаясь по шаткому трапу с какой-то ненормальной высоты («Ту‐104» очень высокий), Синюгин думал, почему ее нет. Значит, это ее выбор.
«До свидания», – сказала ему другая стюардесса. Синюгин тогда кивнул, а сейчас стоял на бетоне аэродрома рядом с трапом. Курить хотелось неимоверно, сто лет так не хотелось. Как курильщик со стажем, но завязавший, он до конца не мог избавиться от тяги к этому занятию. Сейчас ему хотелось даже не выкурить папиросу, а покатать ее в пальцах, размять. Продуть, как следует, чтобы не осталось «бревен», и сунуть в рот. Перед трапом стоял автобус с открытыми дверьми, пассажиры торопливо забирались в него, а Синюгин все ждал.
Он видел, как Каленов машет ему рукой из автобуса. Давай, пора.
Синюгин в последний раз посмотрел наверх, но Наташа не появлялась. Стюардесса с мышиными волосами деловито спускалась по трапу, ступени вибрировали под ее шагами.
– Товарищ пассажир, вы задерживаете автобус, – строго сказала мышастая. Наверное, ей было обидно, что ждали не ее. – Пройдите, пожалуйста.
Синюгин посмотрел наверх. Видимо, все, ждать больше нечего. Он бросил окурок на бетон, потом вспомнил, что давно уже не курит и в руке у него пусто. Мышастая наклонилась, открыв рот, чтобы отругать его… застыла от удивления. Он прошел мимо, кирзовые сапоги глухо бухали по бетонке. Раз, два, левой.
Уже в автобусе он повернулся. Взялся за отполированный сотнями ладоней поручень и посмотрел на самолет. Мышастая стюардесса смотрела ему вслед с ненавистью. Пока автобус заводился, трещал, кряхтел и фыркал, к самолету подъехала серая «Победа», теперь по трапу спускались пилоты с маленькими чемоданчиками. Синюгин моргнул, хотел отвернуться, но передумал. Следом вышли стюардессы, пилоты галантно подавали им руки. Автобус дернулся и поехал. «То, что женщина не твоя, не делает ее менее красивой». Синюгин смотрел, как Наташа (он скорее угадал по силуэту, чем увидел) спускается в темно-синей форме, стройная, ноги в чулках. «Скорее даже наоборот, Синюга».
Скорее наоборот.

* * *

Разогнавшись, машина на полной скорости влетела в поворот. Взвизгнули шины, заскрипели рессоры, безжалостно раскачиваясь на брусчатке. Синюгин покачал головой. Его это лихачество начинало утомлять. Ладно бы, опаздывали… Впрочем, может, и опаздывали. Раз не знаю, решил он, помолчу.
Да и вообще, не мое дело.
В Москве он уже бывал – перед Венгрией, например, целых два дня был в Москве, гулял по Красной площади. В Мавзолей так и не попал тогда, очередь была такая, что он только присвистнул и пошел гулять дальше. У Мавзолея стояли солдатики со стеклянными глазами, с карабинами СКС к начищенному сапогу.
«ЗИМ» ждал их с Каленовым у выхода из вокзала. Черный, блестящий. Водитель в гражданском, но с военной выправкой. «Дядя Слава», – лейтенант пожал ему руку. «Как ваши поживают?» – «Все хорошо, спасибо, Боря». «Вот гостинцы держите для Людочки», – лейтенант отдал сахар в разноцветной аэрофлотовской упаковке. Пока они перекидывались обрывистыми фразами, которые постороннему ничего не скажут, Синюгин стоял и щурился на солнце. Потом крепко пожал водителю руку (Святослав, Синюгин). Машина тронулась.
Теперь они летели по улице, смутно знакомой Синюгину. На зрительную память он никогда не жаловался. Улица Горького, Кирова? Где-то рядом. Улица Разина, точно. Синюгин вспомнил, как гулял тут с девушкой, которой помог донести вещи в переходе метро и как-то незаметно познакомился.

Как же ее звали? Синюгин смотрел в окно на мелькающий за окном город в зелени и красных флагах (мир, труд, май) и думал, что название улицы он вспомнил, а имя девушки до сих пор не может. Они тогда гуляли по переулкам, держась за руки, смотрели на фонтаны, даже хотели пойти в Большой на балет, но билетов не было, поэтому он пошли искать другой какой-нибудь театр. Во МХАТе был дохлый номер, так что они отыскали маленький совсем театрик (им посоветовала интеллигентная женщина в очках, похожая на учительницу пения), кажется, даже детский, и там билеты были, хотя и на дальние места. Но спектакль был вполне взрослый. Синюгин до сих пор помнил, что актеры играли очень ненатурально, хотя и старательно; временами за них становилось стыдно. Пьеса была про молодую семью, что начинает строить новую жизнь на новом месте, на строительстве какой-то ГРЭС или моста через ГРЭС… и как у них все заворачивается неправильно. Пьеса была скучная и плохая, он это сейчас понимал, но девичье колено рядом придавало даже этой скучной и насквозь взятой из головы пьесе особый вкус и краски. Синюгин закрыл глаза.
Они сидели и смотрели пьесу, а потом в антракте Синюгин с боем прорвался к буфету и принес бутерброд с твердой немецкой колбасой на батоне и газировку со сладким, грушевым вкусом. Они ели бутерброд на двоих, глядя друг на друга, она подбирала крошки с его губ пальцами.
А потом были поцелуи после театра. И у поцелуев был вкус немецкой колбасы и грушевой газировки. И пыльного маленького театрального фойе. И московских улиц. И молодости, бьющей как нефтяной фонтан. И мягких податливых девичьих губ.
Даже этой дурацкой пьесы, в которой молодых людей играли немолодые актеры, ему сейчас было немного жаль.
Машина развернулась и проехала мимо Политехнического музея, свернула в переулок и выехала на камни, в узкую улицу, запруженную народом. Теперь они сбавили скорость. Поневоле, кажется. Синюгин наклонил голову и заглянул вперед через лобовое стекло. Впереди, в проеме между старых домов, виднелась… нет, точно. Кремлевская стена. Он видел даже половину одной из башен. Забыл, как называется. Машина проехала мимо постового милиционера в белой летней форме, который поднял руку к виску и проводил их взглядом. «ЗИМ» производит впечатление, конечно. Правительственная машина. Синюгин слышал, что его скопировали с американского «Паккарда», такие машины нравились Сталину.
Жуков, кажется, тоже на такой ездит. Синюгин ни разу не ездил с Жуковым, но машину его видел. Красивая.
– Долго еще? – спросил Синюгин. Он один занимал огромное заднее сиденье «ЗИМа», лейтенант сел впереди, с водителем. Похоже, знает его с детства, болтает как родной. «А как тетя Маша?» – «Федунцев уже в армии?» – «В Кантемировской служит». И прочие домашние приятности. Каленов повернулся, посмотрел на него весело.
– Устали, товарищ капитан? Скоро будем на месте.
Когда казалось, что «ЗИМ» выедет на Красную площадь (Синюгин аж сжался в предчувствии такого святотатства), машина резко и мощно, как большой черный кит, ушла в левый поворот, покатилась вниз, вдоль площади. Храм Василия Блаженного был закрыт простынями телесного цвета – реставрировали его, что ли? На Лобном месте и на самой площади, несмотря на ранний довольно час, уже был гуляющий народ.
Синюгин увидел белую будку с надписью «ЭСКИМО», за будкой стояла толстая тетечка в белом фартуке. Лицо у нее было добродушное, она посмотрела вслед машине. Гражданин в синем плаще и фетровой шляпе (и не жарко ему?) покупал мороженое. Синюгину опять захотелось есть. Может, эскимо было бы в самый раз. В Москве было самое вкусное эскимо. Такого даже в Венгрии он не пробовал.
Они проехали Васильевский спуск и затем по мосту через Москву-реку. Солнце бликовало от воды, зеленовато-серой в это время. Синюгин откинулся на сиденье и уже просто бездумно смотрел, впитывал, не заботясь четкими определениями, что именно видит. Здания, мосты, плакаты («Слава кубинскому народу!», «Руки прочь от народных богатств Эфиопии!»), снова здания, мосты, люди. Плакаты. Он, кажется, слегка задремал.
Проснулся с чувством, что сожаление о прошедшем, о прошлом его посещении Москвы, почти стерлось. Галя ее звали, вспомнил Синюгин. Ту девушку. Как у нее дела, думал он, вылезая из машины. Они остановились во дворе очень высокого здания. Даже задрав голову, он видел только квадрат неба над головой, словно находился в огромном колодце. Парадные двери подъездов были высокие, как в министерстве каком-нибудь.
Лейтенант попрощался с водителем, пожал ему руку.
Синюгин кивнул. Бывай, служивый.

* * *

В этом дворе все было аккуратно покрашено. Детская площадка в том числе. Чем-то это напоминало воинскую часть, хотя (Синюгин заметил двух молодых мамаш, гуляющих с колясками) явно ею не было. Жилой дом? Синюгин вспомнил охрану на въезде в ограду. Крутовато, однако. Впрочем, ежу ясно, лейтенант не из простых служак.
Каленов, подхватив чемодан, махнул рукой – пошли. Синюгин зашагал следом.
Тяжелая высокая дверь из темного лакированного дерева. Лейтенант открыл ее и придержал для Синюгина.
Где мы? – вертелся на языке вопрос, но Синюгин молчал. Чего дергаться раньше времени? «Не думай. До тебя все доведут», – вспомнил он основную мудрость, что вдалбливают в призывников в учебке. Армия – искусство подчиняться.
Подъезд был огромный, в широкой нише у лестницы стояло штук десять колясок и куча детских велосипедов. Коляски были красивые, каких Синюгин и не видел никогда. Розовые, красные, зеленые, в какую-то бело-синюю клетку, в модную нынче у девушек темную полоску. Велосипеды тоже были в основном не советские (хотя попадались и обычные «Школьники», и пара «Аистов»), некоторые с передачами, как у настоящих спортивных. Синюгин покачал головой. Хороший подъезд. Только что я здесь делаю? Не домой же к себе меня главком звал?
На блины, блин, к теще.
Он быстрым шагом догнал Каленова, они прошли через огромный холл к лифтам. Огромные зарешеченные шахты лифтов. Синюгин запрокинул голову, посмотрел вверх, присвистнул. Потолок уходил черт знает в какую высь. Голова закружится, да.
Хоть с парашютом прыгай.
Лейтенант нажал кнопку вызова. Загорелся огонек. Внизу, под ними, что-то ровно сдвинулось и загудело, наматывая трос на смазанный маслом огромный маховик. Синюгин видел сквозь решетку черные от солидола тросы. Лифт шел откуда-то сверху, гудел и набирал скорость.
Наконец он прибыл. С мощным рокотом и скрипом металла причалил. Каленов поставил чемоданчик на голый, вытертый пол и открыл решетку лифта. Они вошли. Для Синюгина это было внове, он даже почувствовал в животе дрожь предвкушения. Он не боялся высоты, но сейчас все напоминало о прыжке с парашютом, такая вот штука.
Каленов поставил чемоданчик на пол лифта, вошел, закрыл за собой решетку, потом дверь. Нажал на кнопку – круглую, металлическую, с надписью «20». Внутри нее зажегся огонек. Лифт мягко тронулся, начал подниматься, мощно, уверенно набирая скорость. Синюгин по привычке сделал зевок, чтобы избавиться от ваты в ушах. Лифт летел вверх.
Перед самым финалом, когда казалось, они выбьют крышу здания, лифт начал тормозить. Стрелка на полукруглом циферблате над дверью остановилась на отметке 19… 20. Лифт мягко толкнулся и встал. Приехали.
Они вышли из лифта. Пока Каленов закрывал дверь, Синюгин огляделся. Чувствовал он себя странно – без вещей, почти без документов (все, что требовалось, предъявлял за него лейтенант), без будущего, с одним только прошлым, на которое даже опереться нельзя. Синюгин перевел взгляд на свои говностопы. Даже без приличных сапог.
Площадка была выкрашена светло-зеленой, почти салатовой краской – но на совесть, без халтуры. Косяки на диво ровные (в родной казарме никого особо не удивляло, что у дверного проема один угол сантиметра на три выше другого. Дом не солдатики небось строили, подумал Синюгин). Каленов повернулся, взял чемоданчик, подошел к двери (у каждой двери здесь лежал отдельный коврик) и позвонил. Синюгин услышал треск звонка – громкий, но вполне мелодичный.
Потом раздался скрип передвигаемой мебели, голоса – один звонкий, другой тише. Затем быстрые шаги. Ближе, ближе. Интересно, кто откроет, подумал Синюгин. Если девушка – счастье, если парень – то ничего. На беду он обычно не загадывал. Как-то сама приходила.
Звяк. Дверь распахнулась.
На пороге стояла девушка лет четырнадцати-пятнадцати, вряд ли больше. Пигалица с большим ртом. Вырастет, будет красивая, наверное, подумал Синюгин. А может, нет. Через мгновение пигалица уже висела у Каленова на шее.
– Мама, Борька приехал!
– Да подожди ты, сумасшедшая, – отбивался лейтенант, смеясь. Он стеснялся Синюгина и все равно не мог не смеяться. Сестра, понял Синюгин.
– Здравствуйте, – сказал он негромко.

* * *

Синюгин вдруг вспомнил ноябрь тысяча девятьсот пятьдесят третьего, когда его, еще старшего лейтенанта, отправили в Казахстан для выполнения некоего задания, а проще говоря, в служебную командировку. Сам Синюгин скорее бы поехал к морю (лучше моря нет ничего: Крым, море, солнце, скалы, терпкий запах белеющих в темноте жасминов), чем в ту безлюдную степь, где «куется ядерный щит страны», но его, Синюгина, никто, в общем-то, не спрашивал.
Он вспомнил, как спустился из вагона по металлической лесенке, выкрашенной черной краской, ступени в пупырышках. Встал на сухую, пыльную казахскую землю и огляделся. Позади были сутки маеты от безделья, карты и компания, впереди расстилалась сухая, в желтых побегах травы степь.
Где-то здесь ему предстояло прожить несколько дней. Синюгин попытался угадать, в какую сторону ему надо – обычно он угадывал, чутье. Но тут ничего определенного не почувствовал.
– Тарись капитан, посвольте, – сказал подошедший срочник в выжженной солнцем, застиранной гимнастерке и панаме-хасанке, натянутой по самые уши.
– Что? – спросил Синюгин, еще не в силах оторвать взгляд от этой бескрайней пустынной земли, похожей на море. Синь, глубокая, как запекшаяся потрескавшаяся эмаль на восточном медном кувшине, висела над степью. Гулкая и пустая, как колокол, как металлический этот кувшин.
– Вась чемодан, – сказал срочник. Синюгин перевел взгляд. У солдата было скуластое, плоское, как степь, непроницаемое лицо с узкими вырезами глаз. Синюгин оглядел его нос, широкий и плоский, словно его вдавили в лицо и расплющили нажимом ладони, и кивнул.
– Посьлите, – сказал срочник. И, не дожидаясь ответа, взял чемодан и потопал вперед разболтанной, бескостной походкой солдата срочной службы.

* * *

– Здравствуйте, – сказала пигалица и протянула руку. А может, и больше, подумал Синюгин, аккуратно пожимая эту хрупкую тонкую ладонь. Кости как у птички. Лет пятнадцать? Шестнадцать? Пойми тут.
– Здравствуйте, – сказал Синюгин еще раз.
– Ох, – спохватился наконец Каленов. – Мари, это капитан Синюгин… ээ… – он замялся, видимо, забыв имя.
– Арвиль Семенович, – помог ему Синюгин. От звука своего имени у него привычно свело остатки зубов. – Лучше просто Синюгин.
– Синюгин, – повторила пигалица, глядя ему в глаза. – Дядя о вас много рассказывал.
– Дядя?
– Генерал-майор Варрава, – сказал Каленов насмешливо‐развязно, – вам все-таки не дядя, милая Мари, а боевой товарищ вашего отца. Товарищ капитан, – повернулся он к Синюгину. – Она у нас фантазерка. Ассоль и алые паруса, бегущая по волнам и дальние страны. Мы зовем ее Мари, хотя на самом деле зовут эту юную романтичную особу Маринелла, что по-итальянски означает «посвященная морю». – Получив подзатыльник, лейтенант втянул голову в плечи. – Вот! За правду страдаю, товарищ капитан, видите!
Синюгин промолчал. Не всем везет с именами, это верно.
Дядя, значит. С Варравой он встречался в Тоцке, и генерал ему тогда очень помог. Резкий мужик, но справедливый.
– Вы долго в дверях будете стоять? – спросили из квартиры. – А?
…Синюгин прошел в комнату, положил фуражку на трюмо. Темное лакированное дерево с завитками. Старинная вещь, наверное. Сходил в туалет, светящийся изнутри, как фарфоровая китайская ваза. Потом долго мыл руки и лицо в ванной. В зеркале отражался помятый тридцатиоднолетний провинциальный капитан. Пехтура, махра. Никаких перспектив. А она… В глазах у пигалицы была гулкая потрескавшаяся эмаль казахского неба. Вот ведь черт. Синюгин повел плечами. Даже не думай, Синюга. Даже не думай.
Генерал Варрава встретил его в коридоре. Посмотрел сверху вниз. Метра два в нем, таком красавце.
– Товарищ генерал, – вытянулся Синюгин. Руки гудели от чистоты.
– Так, Синюга, – сказал Варрава, словно они не виделись всего лишь час, а не два с лишним года. – Десять минут тебе привести себя в порядок, потом обед. Маша! – крикнул он в кухню. – Обед?
– Так точно обед, Ванечка! – донесся бодрый женский голос.
– Слышал? – сказал Варрава. – Это такой маршал, что мы все ей в подметки не годимся. Выполнять. После поговорим.
– Обед через полчаса! – крикнули из кухни тем же голосом. – Займи гостя, Ванечка!
– Есть, – сказал Варрава и пошел впереди.
…Ледяная водка только тягуче лилась, наполняя изящные хрустальные рюмочки. Настоящая «Столичная», не какая-нибудь «Московская».
– Пей, – сказал Алексеев, поставив запотевшую бутылку. – Ну, за встречу.
Чокнулись. Синюгин посмотрел на двух генералов, и вымахнул водку одним глотком. Прикрыл глаза на мгновение. Ледяная, вкусная, как мороженая морошка, она прошла до желудка и там взорвалась. Хорошо.
– Ух, – сказал Синюгин.
– Закусывай, – велел Варрава. Какое тут закусывай!
– Георгий Константиныч сказал, ты мне пригодишься. – Алексеев посмотрел на Синюгина в упор. Глаза у него были голубые и жесткие, как натянутые парашютные стропы. – И ты мне пригодишься – хочешь ты этого или не хочешь. Так, капитан. Ты что-нибудь слышал про «Группу тридцать»? Только не ври, предупреждаю. Как на духу.
– Конечно, – сказал Синюгин. – А что? Все-таки началось?
Генералы переглянулись. Генерал Алексеев посмотрел на него, затем крякнул.
– Так, значит. Слушай, капитан. Еще вопрос. Ты в Латинской Америке когда-нибудь бывал?
Вот это номер, подумал Синюгин. Неужели на Кубу пошлют?!
– С радостью побываю, товарищ генерал.
– Там такая радость, что не расхлебать, – проворчал Варрава, разливая водку. – Чили-переперчили. Ладно, орел, – он протянул ему рюмку. – Еще по одной и пойдем обедать… Докатились, генералы водку разливают какому-то капитану.

Глава 7
Кулаки ярости

Муха летит над бассейном с синей водой, такой яркой, что она кажется налитой в каменную ванну краской. Это маленькая муха – она могла бы быть больше, если бы подросла на подгнивших фруктах – оранжевых апельсинах, алых гранатах, разорванных пополам загорелой мужской рукой, поросшей черным волосом; на ярко-желтых крошечных бананах, пахнущих так сладко, что муха на лету замирает и зависает, как в невесомости, чтобы увидеть плавный изгиб тонкой кожуры, трещинку, сквозь которую видна ярко-желтая мякоть… Солнце светит с такой силой, что крошечные бриллианты мерцают в глазах и на кончиках крыльев мухи. Мужские ноги, лежащие на шезлонге, – муха видит просвет, нежный, незагорелый, между большим пальцем и следующим. Ж‐ж‐ж, говорит муха и опускается, ныряет вслед за одуряющим ароматом банана и целится на блюдо. Заход на посадку – выпускаем закрылки, экипажу по местам, бортпроводницам занять места, пристегнуть ремни и молить Бога…
Заход на посадку. В следующее мгновение шасси касаются желтой земли, тряска, трах, бах, уууу, вцепиться в подлокотники и держаться. Ускорение! Скорость падает, самолет выруливает на полосу и катится, гася скорость.
Аплодисменты.
«Дамы и господа, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Банано-сити, просим оставаться на своих местах до полной остановки самолета. Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании».
Тррр.
Самолет выруливает на свое место, замедляет ход. Останавливается.
«Светит солнце, температура за бортом тридцать два градуса, приятного отдыха, леди и джентльмены…»
В следующее мгновение загорелая рука, поросшая курчавым волосом, смахивает самолет к чертовой шотландской матери.
Все.
Прилетели.

* * *

Площадь де Треви, Рим, Италия. Днем раньше 
Старик-итальянец, продающий газеты, уже был здесь. И снова начал разговор с вопроса.
– Л’инглезе? – произнес старик дребезжащим голосом.
– Но, – Коннери протянул ему купюру в две тысячи лир. Взял газету, посмотрел на часы. Две минуты третьего. Дэвид опаздывал.
– Грацие, – сказал старик. – Сей л’американо?
– Нет, нет, – улыбнулся Коннери.
– Это хорошо, что вы не американец, синьор. Я так не люблю американцев, вы бы знали.
– Но почему?
– Потому что они далеко. Говорят, если русские начнут войну, американцев им будет трудно достать. А мы тут у них, под боком. Уффа! Может, сейчас, когда мы с вами беседуем, русские самолеты несут сюда атомную бомбу. Говорят, у них их тысячи.
– Почему вы тогда ненавидите американцев, а не русских?
– Русских я тоже не люблю, – сказал старик. – Но поймите меня правильно, синьор. У американцев бомб еще больше. Но они далеко. И все же они ссорятся с русскими. Что вы подумаете о соседе, который стоит за вашей спиной и дразнит огромную злую собаку?
– Понимаю, – сказал Коннери.
– Вот именно, синьор. Все-таки я очень боюсь войны. Я был в парашютных частях, воевал на Крите с греками. Я знаю, о чем говорю. Если соседу так не нравится собака, пускай придет и подерется с ней сам. Но нет. Он будет кидать палки через мою бедную голову. Как думаете, синьор, долго мне придется ждать, прежде чем какая-нибудь палка попадет в меня? Или прежде чем собака вцепится мне в горло?
– У вас есть выбор, – раздался суховатый, язвительный голос Дэвида. Наконец-то! Коннери кивком поприветствовал ирландца и взглянул на часы. Пять минут третьего. Странно – его желчный приятель впервые за долгое время позволил себе опоздать на встречу. Что случилось?
– Какой еще выбор? – старик заглянул в стальные глаза ирландца и осекся.
– Самому убить собаку, – сказал Дэвид жестко. – Или… того, кто ее дразнит.

* * *

Двери в Овальный кабинет показались Шерману Адамсу вратами чистилища. В папке у него были плохие новости, а господин президент не тот человек, который поступает хорошо с плохими гонцами.
Шерман посмотрел налево. У двери замер, как истукан в музее восковых фигур, рослый морской пехотинец. Лицо его показалось Шерману знакомым – впрочем, я так часто бываю в Белом доме, что скоро я перееду сюда на жительство. Работы невпроворот, что только успевай поворачиваться.
А тут еще Северный полюс. Арктика.
Фак.
Он сделал два шага, и дверь за его спиной неслышно захлопнулась. В затылок мягко толкнулась воздушная волна. Пум.
Шерман оказался в клетке со львами… вернее, один на один с президентом.
– Господин президент, – начал он.
– Подойдите, Шерман, – прозвучал голос. Шерман вскинул голову. Большой Айк был все еще по-военному поджарый, стройный; выдвинутый вперед подбородок говорил об упрямстве президента, а седина вокруг залысин и складки от крыльев носа – о том, что президентский срок дался ему нелегко. Чего стоит Корейская война, Берлин, чертов сенатор Маккарти и термоядерные Советы. А тут еще инцидент с «Наутилусом»…
– Что у вас?
Шерман качнулся на носках, шагнул вперед, деловито и резко выхватил один листок из папки и сказал:
– Доброе утро, господин Президент.
Айк поморщился:
– Докладывайте.
Шерман не слишком любил такое обращение, но что поделаешь. Не ты президент, а он.
– Снова о Северном полюсе, – сказал он, словно извиняясь.
– Опять?
– Да, сэр. Сожалею, но никуда нам от этой проблемы не деться. «Наутилус» на связь не выходил, по сведениям разведки, подводная лодка красных тоже молчит…
– Поиски?
– Ведутся, сэр. Пока никаких результатов.
Айк помолчал.
– Так что же там случилось, черт побери?! Хоть что-нибудь известно?
– Мы работаем над этим, сэр.
Президент внезапно вспомнил, щелкнул пальцами:
– Да, кстати…
– Сэр?
– А этот… как его? Британский шпион. Прибыл?
– Ожидаем с минуты на минуту, сэр.

* * *

Больше солнца в проклятом Майями.
Лайнер «Пан Ам» приземляется, гул винтов кажется привычным, без него было бы совсем не то. Коннери потянулся, хрустнул позвонками, разминая затекшую шею. Двадцать часов лету – можно выспаться на всю следующую неделю, с запасом. Стюардесса выглянула из-за шторки, спряталась снова – рыжий локон, зеленые глаза, зовут Сиена. Рыжие не совсем вписывались в мировоззрение Шона, но почему нет? Только от перелета я чертовски устал, подумал Коннери. Потянулся, с трудом встал. Затекло все, что можно. Задница словно отдельно отлита – и из дешевой серой пластмассы. Ботинки от Ллойда бессовестно жали. Коннери про себя выругался.
Еще бы. От долгого перелета ноги отекли. Из прямоугольного окна лился солнечный свет – Коннери видел блестящее крыло с рядами моторов, кусок бетонного покрытия полосы с желтой разлиновкой. Сосед Коннери, штатского вида джентльмен, по виду – банковский клерк, непонятно как оказавшийся в салоне первого класса, зевнул и замахал рукой: мол, извините, все свои. Глаза у него были точно головки булавок, вставленных в надутое лицо.
Коннери поправил часы – Ролекс Субмаринер, ручная сборка – на загорелой руке, время: девять сорок три по Майями. Сдвижка с Лондоном на пятнадцать часов. Желтая стрелка на темном фоне дернулась. Девять сорок четыре. Встречающий от американцев будет его ждать в аэропорту. Разведка флота – интересно, почему не ЦРУ? Только из уважения к его лычкам капитана третьего ранга?
Коннери хмыкнул. Коннери выпрямился. Клерк из салона первого класса торопливо допивал шампанское. Пока Коннери доставал портфель (коричневая кожа), клерк допил шампанское, раскраснелся и начал суетиться. Коннери достал из сетки шляпу, надел, поправил край – за это время клерк несколько раз успел достать свой багаж и даже оказаться в бежевом плаще. Майями?
– Мне говорили, здесь жарко, – клерк посмотрел на Коннери.
– Вполне возможно, что они правы, – иронично ответил тот.
– Кто?
– Те, кто вам это говорил. – Коннери поправил узел галстука, отвороты темно-серого пиджака, чтобы галстук смотрелся лучше. Он сдержанно кивнул клерку, направился к выходу. Ковер упруго стелился под ноги.
Стюардесса улыбнулась – ослепительно, словно рекламировала зубную пасту.
– Сэр, надеюсь, вам понравился полет.
– Конечно, – Коннери улыбнулся в ответ. – Разве может быть иначе?

* * *

Штаб-сержант положил трубку на рычаг и повернулся к генералу Фланнерсу, командующему 1‐й дивизией морской пехоты, базирующейся на побережье Тихого океана.
Генерал внимательно посмотрел на штаб-сержанта – тот выглядел потрясенным.
– Что там, сержант?
– Президент приказал объявить «оранжевую» тревогу, сэр, – он выговорил слово «оранжевая» с некоторым трудом. Генерал почувствовал апельсиновый привкус во рту, горчащий, словно жеваные апельсиновые корки. «Оранжевая» тревога – это DEFCON 2. Угроза военных действий против США и их союзников. Выше только «красная» – что автоматически будет означать атомную войну.
– Русские? – зачем-то спросил он.
А кто еще? – подумал Фланнерс. Другие варианты – да нет их, других вариантов. Разве что китайцы…
Сердце забилось. Вот и началась еще одна война. Мало нам Второй мировой и Кореи. Мало.
– Да, сэр. Тихоокеанский флот Советов приведен в повышенную боевую готовность, корабли выходят в море. Из базы во Владивостоке вышли в море двенадцать подводных лодок красных из четырнадцати имеющихся. Нам приказано – мобилизация. Только, сэр… – он замялся.
– Да, сержант?
– Что такое – тайная мобилизация, сэр? Как она может быть тайной?
Генерал поднял брови и оглядел штаб-сержанта. Уже не мальчик, должен понимать, как это делается.
– Очень просто. Раньше мы отпускали всех, кто хоть чуть-чуть не подходит для службы в армии.
– А теперь, сэр?
Фланнерс вспомнил, как это было. Атомный взрыв. Облако над Невадой – и пригнувшие головы морские пехотинцы, голая беззащитная полоска шеи между воротником куртки и краем каски. Цель учений: действия в условиях современной войны с применением атомного оружия. У Советов тоже есть ядерные бомбы. И снаряды. Говорят, у них теперь есть даже ракеты – хотя в это слабо верится. Они что, поставили атомные заряды на свои «катюши»? Ха-ха. Три раза.
– А теперь, сержант, – сказал генерал со спокойствием, удивившим его самого. – Мы будем брать всех, кто хоть чуть-чуть подходит.
– Всех?
– Всех, сержант. Нам понадобятся люди.

* * *

– Имя?
Он назвался.
– Возраст?
– Девятнадцать лет.
Вербовщик – капитан морской пехоты – поднимает глаза.
Он – в черном костюме, который, похоже, на размер меньше, чем нужно. Рост – примерно 5 футов 6 дюймов. Улыбается.
– Кореец?
– Нет, сэр, – в голосе легкая обида. – Я гражданин США.
– Это мы проверим, – говорит капитан, словно действительно собирается проверять. На красивом азиатском лице появляется сомнение. Поверил.
– Откуда ты, сынок?
– Из Чикаго.
– Серьезно? – капитан поднимает бровь.
– Сэр, могу я объяснить…
– Подожди минутку.
Капитан открывает дело новобранца. Кондиционер начинает подвывать, ледяная струя проходится по взмокшей спине капитана морской пехоты – словно волна на пляже Мидуэй. «Неопущение левого яичка», читает капитан.
– Брюс?
– Да, сэр.
– Ты хочешь послужить Америке?
Только попробуй ответить «нет» – ты, сукин узкоглазый сын.
– Да, сэр, – после легкой заминки. – Конечно, сэр. Но дело в том…
– Отлично, – говорит капитан. – Ты принят. Добро пожаловать в Корпус морской пехоты США. Распишись здесь…
– Но, сэр. У меня медицинские показания…
Капитан проверяет. Действительно.
– «Неопущение левого яичка». Ничего, сынок, – капитан улыбается цинично и устало. Ему почти жаль этого молодого китаезу. Главное, держать свои яйца при себе. – Знаешь, что самое главное, сынок, во время ядерной тревоги?
– Сэр, но я…
– Держать свои яйца защищенными. Иначе детей не будет. А с этим, я смотрю, у тебя проблем нет. Так что не трать мое время, сынок. Поздравляю! Теперь ты в армии. Следующий!

* * *

Кэмп-Пендлтон, Калифорния. База 1‐й дивизии 
морской пехоты. 15 июня 1959 года 
– Алан, ты слышал, придурок?
Новобранец, здоровый, как морозильный шкаф, что он перетаскивал до армии на собственном горбу, повернул голову. Зилич зашипел и отвесил ему подзатыльник. – Слышал?!
– Чего тебе? – Алан из Канады – у него огромные плечи и маленькая, острая, как у гориллы в зоопарке, голова. Алан – недоумок, но они тут, в учебной роте «Браво», с Зиличем самые здоровые. Зилич хорват, но ему от этого не легче. Он ростом ниже Алана, но гораздо умнее и злее – и злость тут, пожалуй, важнее остального. Без злости нельзя помыкать людьми и травить других новобранцев, тех, что слабее, а без этого у них двоих не будет ни денег, ни развлечений. Какая тут на хрен армейская жизнь.
Квадратный плац базы был залит серым бетоном и разлинован свежей краской. Новобранцы выстроились на нем ровными, хотя и слегка помятыми выгоревше-зелеными колоннами.
– К поднятию флага! – скомандовал сержант, рука его напряглась так, словно хотела прострелить ему висок. Об отутюженные линии пилотки с легким шипением резался воздух. – Готовься!
Ряды напряглись. Алан и Зилич стояли один перед другим через два человека – ростом Зилич все-таки не вышел. Впрочем, без его злости Алан так бы и остался добродушным туповатым увальнем, а не грозой всего взвода, а то и роты.
С шелестом, развеваясь на ветру, поднимался флаг – звезды и полосы трепетали на ветру.
– Равнение на! – головы вздернулись разом, глаза следят за флагом.
Новенькие, еще только готовящиеся влиться в стройные ряды морской пехоты, стояли отдельно. Всякая шушера, сказал Зиличу капрал Хольц, обретавшийся у штаба; он умел печатать – поэтому совершенно не собирался умирать. Зато Зилич делился с ним кое-чем. Богатенькие сыночки, студенты колледжей, обеспеченные хлюпики. С них можно взять кое-что. И не забудь поделиться.
Невидящими стеклянными глазами Зилич пялился на флаг. Богатенькие – это хорошо. Мягкие, ухоженные белоручки, мальчики с серебряными ложечками в задницах – это как раз то, что нужно.
– Разойдись!
Зилич достал из заднего кармана брюк грязную пластиковую расческу с застрявшими между зубьев рыжими волосками, провел по редкой шевелюре. Еще раз. И еще. Процесс доставлял ему нечто вроде извращенного удовольствия, почти как бить мудаков, а мудаков вокруг столько, что удовольствие назавтра можно будет повторить – а вот волос больше не становится. Шевелюра Зилича была жидкой, прилизанной – и оттого еще более омерзительной. Нос острый, черты лица мелкие и скорее отталкивающие – хотя и сохранили что-то вроде балканской красоты.
В армии Зиличу нравилось. Пока с ним был Алан, его мускулы и пугающая способность канадца делать больно, в армии можно было жить. Скоро срок подготовки их обоих – и Зилича, и Алана – должен был подойти к концу, их обоих отправят в действующие части – и, возможно, в разные. В разные! Пожалуй, это единственное, что омрачало пребывание Зилича в Корпусе морской пехоты, не считая дрилл-сержантов и строевой подготовки. И вообще любой подготовки.
Зилич медленно провел расческой – ото лба к затылку. Хорошо. Почти как трахаться.
Он открыл глаза.
– Эл, – сказал Зилич. – Приготовься. Нужно кое-кого воспитать.
На сегодня Зилич наметил того студентика из колледжа для узкоглазых. Из прачечной – ха-ха. Пока студентик держался с достоинством и очень прямо. Лицо невозмутимое. Ничего, Зилич научит его наклоняться. Это морская пехота, сосунок. Теперь ты в армии… нау!
Что-то в поведении студентика смущало Зилича, но он решил не придавать этому значения.
Маленький китаец стоял во втором ряду – Зилич видел его красивое, на их узкоглазый (обезьяний) лад лицо. В мешковатой форме, которая сидела на нем – хмм, вполне прилично. Зилич не помнил новобранцев, которым форма бы шла. Ему с Аланом она точно не шла, пока они не научились подволакивать ноги и лениво смотреть мимо, как опытные морпехи. Учебка! Зилич боялся, что время пройдет, и его перекинут в действующие части – где мы там сейчас сражаемся? В Корее? Или в Корее уже закончилось? Гаити?
Филиппины? Ямайка?
От попыток вспомнить разболелась голова. Зилич поморщился. Все, пора брать быка за рога. А смазливого китайчонка – за смазливое китайское личико. Он наверняка богатый. Хотя почему тогда не отмазался?
Хороший вопрос. Вот у китайчонка и спросим.
– Эл, возьми с собой еще двоих – этих, которые пришли на прошлой неделе.
Алан кивнул. В парнях была некая непонятная фигня – клу-клукс-клановцы они, что ли? В общем, «белая мразь» – и эта белая мразь поможет им поговорить с желтой.
Китайчонок держался отдельно, сам по себе. Такой на-а‐апряженный, как сказала бы парикмахерша, с которой Зилич крутил до того, как его загребли. Но на всякий случай лучше подстраховаться. Вдруг набежит много китайцев? И кто их знает, вдруг они не любят хорватов?
– Сегодня, – сказал Зилич. Алан медленно кивнул. Гора мышц. В эту бы светловолосую большую голову еще бы столько же ума… а там пусто.
– Сегодня, – повторил он себе. Что-то зудело на грани, в затылке, что ли. Может, не стоит его трогать? И еще Зилич чувствовал, что звук может вернуться.
Он возвращается.
Зилич помотал головой. Решено. Сегодня.

* * *

Они окружили китайчонка у сортира – самое подходящее место, чтобы намылить кому-то физиономию.
Сегодня парило. Зилич почувствовал, как под рубашкой по спине стекают капли пота – неприятное ощущение. Он махнул рукой Алану – вперед. Китайчонок замешкался перед входом в барак, чтобы в последний раз подышать свежим воздухом, похоже. Зилич оглядел свое войско и остался доволен – недоумки, но это его, Зилича, недоумки.
Двое новеньких – Стэн и Робби. Стэн, высокий блондин с грязноватой шелушащейся кожей и бледными ресницами, такими прозрачными, что они казались розовыми, заступил китайчонку – словно невзначай – дорогу в барак. Робби должен был перекрыть парню пути отступления в сторону офицерской казармы – им совсем не нужно присутствие старших по званию. Алан и Зилич довершат окружение.
Все пошло слегка не по плану.
То есть Стэн вполне справился со своей задачей. Китайчонок, надышавшись (сладкий воздух Калифорнии) повернулся и натолкнулся на белого верзилу, тощего и моргающего розовыми ресницами.
– Простите? – сказал китайчонок почти без акцента.
– На хуй твое простите! – Стэн.
Китайчонок улыбнулся. Чуть смущенная улыбка – и очень обаятельная. Он мог бы быть актером, подумал Зилич. Или рекламировать зубную пасту.
– Привет, узкоглазый! – сказал Алан добродушно. Огромный канадец заслонил солнце. Люблю плавать, сказал он тогда, когда Зилич его встретил. Тогда почему, черт побери, тебя понесло в морскую пехоту, а не на флот? – спросил Зилич. Э… не знаю, – в этом весь Алан.
Сейчас он протянул руку и положил ее на плечо молодого китайца. Стандартная зеленая униформа новобранцев промялась под его огромной, заросшей рыжеватой шерстью ладонью. И, кажется, слегка промялось само плечо.
– Вы это мне? – с интересом спросил китайчонок. В его голосе Зилич с удивлением разобрал… нет, не страх. Ярость. Голос китайца звенел – как натянутая струна. Зилич на мгновение подумал, что, может быть, стоит оставить китайца в покое, но тут же отогнал эту мысль. С чего бы вдруг? Что может сделать этот узкоглазый против четверых? Да хотя бы против Алана.
– Тебе, – сказал Алан.
Ну же, приказал себе Зилич.
– Говорят, грязным желтопузым не место в корпусе морской пехоты США. Ты слышал об этом, Эл? – Зилич обратился к канадцу. Тот поднял брови:
– Правда?
– Думаю, это ошибка, Эл, – сказал Стэн. Белесые брови его казались совсем белыми на фоне розоватой кожи. – Потому что кто-то должен чистить настоящим морпехам ботинки!
До настоящих морпехов им было еще как до Луны пешком, но сейчас это значения не имело.
– Пошел вон, грязный ублюдок! – орет Стэн.
В следующее мгновение китайца толкают. Он падает на землю, затем садится и смотрит на Зилича и остальных. Китаеза спокоен – и вот это Зиличу не нравится. Жертва не должна себя так вести. Это Зилич знает наверняка.
И это не спокойствие. Это…
Когда-то, когда Зилич еще не стал дипломированным засранцем и почетным уродом новобранцев морской пехоты, у него была крыса. Серая помойная крыса, настоящая – он приучил ее кормиться с руки и играть. Зиличу тогда было восемь лет. Крыса, он назвал ее Мэт, была тощая, страшная, с вытертой и местами плешивой шерстью – но в глазах ее светилось высокомерие. И огромный ум – как догадывался Зилич, крысы по ночам правили городом, а может быть, и целым миром. Как те гребаные темные гении в комиксах.
Крыса Манхэттен – Мэт, стала совсем ручная. Она играла с Зиличем, ела из его рук, жила в клетке, сделанной из жестяных полосок, нарезанных из консервных банок – Мэт любил погрызть жесть, и там везде остались следы его зубов.
А еще крыса умела управлять людьми.
Она замирала и смотрела своими темными глазами – и человек сначала непонятно чего пугался, его пробивал холодный пот, а затем делал то, что хотела крыса. К исходу двух месяцев Зилич уже был полностью под контролем Мэта, хотя и носил его на плече на веревке и показывал с ним фокусы. На самом деле фокусником в этой паре был Мэт, а Зилич – тогда его звали Янко – выполнял все его приказы.
Конечно, он любил эту крысу.
Но однажды он понял, что не может больше быть рабом Мэта, нет, только не он. Зилич встал посреди ночи, прошел к клетке. Мэт, конечно, не спал. В темноте мерцали его выпуклые крошечные глаза. Зилич понял, что раскрыт. Гибель его – только вопрос времени. А может быть, однажды ночью Мэт перегрызет Зиличу основание черепа, и тот станет растением – как один из тех солдат, что вернулись домой с войны в Европе. И он тоже будет растением, которое ходит под себя.
Зилич заплакал. Потом просунул руку в клетку. Что было всегда сильной стороной Зилича, он умел сопротивляться давлению и никогда не сдавался. Никогда не искал оправданий, чтобы уйти и чего-то не делать.
Он коснулся жесткой шерсти Мэта, погладил проплешину на его загривке. Мэт смотрел на мальчика снисходительно и спокойно – властелин мира.
В следующее мгновение пальцы Янко схватили его за загривок и сжались. Зубы Мэта вонзились в плоть мальчика – Янко заплакал, но не отпустил. Зубы вонзались все глубже, кровь текла по руке Зилича, капала в клетку, на свежие опилки.
Но он не отпускал. Молча плакал от боли и держал.
Движение.
Огонек в глазах Мэта погас. Янко сломал ему спину.
Когда сильное маленькое тело перестало трепыхаться, и дергаться, и дышать – Янко отпустил Мэта. Кровь залила полклетки.
Вытянув прокушенную кисть, Янко обхватил ее другой ладонью и сжал. Горячая мокрая кровь.
Но с повелителем мира было покончено. Ладонь была изуродована – до сих пор она гнулась не очень, но этот момент Зилич опустил, когда проходил медосмотр.
Манхэттен, Мэт, был мертв. Атомная крыса скончалась.
Китаец сидел на земле и смотрел на них. И улыбался. Зилич почувствовал, как взмокло в подмышках. Китаец улыбался, как Мэт, – он улыбался потому, что знал, кто здесь повелитель мира.
И улыбка его была гримасой сдерживаемой ярости, а не смущения.
Зилич отступил на шаг. Белобрысый Стэн сделал шаг вперед и попытался ударить китайца ботинком…
Как тот поднялся на ноги, Зилич не увидел. Просто смазанное движение.
В следующее мгновение Стэн лежал на земле, воя от боли.
Зилич делает еще шаг назад. Чутье его не обмануло, это действительно была ошибка.
Стэн лежит на земле и орет. Белобрысый великан держится за колено и ругается матом.
Сейчас на крик прибегут сержанты. Надо мотать отсюда, но…
Затем китаец встает. Он становится в странную стойку – не в боксерскую, он стоит боком к морпехам, широко расставив ноги и согнув колени. Левая рука сзади – над головой, словно он фехтовальщик из старых пиратских фильмов с Тайроном Пауэром, правая впереди – раскрытой ладонью к противникам.
Китаец усмехается. Опасный, очень опасный… Зилич не успевает додумать, как в атаку кидается второй из новеньких – Робби, кажется? Китаец легонько взмахивает ногой – движение почти незаметное, смешное, но Робби останавливается, сгибается. Китаец хлопает его рукой по лицу – опять совсем не по-боксерски. Ерунда с виду.
Но Робби уже летит и падает. И не может встать.
Что это, черт возьми, такое?!
Какая-то китайская секретная фигня? Зилич не знает, он пятится.
Алан собирается нападать. Это страшно, потому что Алан ОГРОМЕН, он как скала. Что против него какой-то китайчонок, пусть даже тайный?
Китаеза смотрит без страха. Да этот сукин сын вообще не способен бояться, думает Зилич. Но Алан все равно раздавит его как щенка.
Алан наступает.
Китаец тонко и страшно кричит – у Зилича по спине пробегают мурашки. Озноб продирает хорвата от затылка до копчика, заставляет задницу сжаться.
Это конец, думает Зилич. Мать твою в рот.
Алан на мгновение замирает – кажется, он озадачен криками китайца. Так могла бы кричать дикая кошка, огромная дикая кошка в зарослях бамбука.
Но китаец маленький. Он делает пассы ладонью, словно, на хрен, гладит воздух.
– Ты, узкоглазый, – говорит Алан. Делает шаг.
И тут китаец начинает подпрыгивать, как боксер в весе пера, меняет ноги. Вот это уже похоже на правду. Но в боксе вес решает не меньше, чем скорость.
Китаец вытирает нос, демонстративно сплевывает.
Это маска, думает Зилич. Я вижу за ней огромную клокочущую пустоту – и ярость, глядящую оттуда.
Алан бежит.
В следующее мгновение китаец подпрыгивает вперед боком, меняя ногу. Его ботинок ударяет Алана в живот… В первое мгновение Зилич думает, что сейчас китайца снесет, Алан даже не заметит такого удара – укус комара, да и только.
Но Алана вдруг всего передергивает, словно внутри него бродит весь его огромный вес, и сносит назад.
Невероятно!
Китаец от отдачи переступает и остается стоять на прежнем месте. Невероятно. Алан начинает падать – как огромная гигантская башня из стекла и бетона. Как небоскреб, которому захерачили оглушительный удар Супермена – плечом, как в футболе.
Алана на хрен сносит, как куотербека, лишившегося прикрытия. Он падает. Нет, он рушится. Зилич успевает разглядеть удивление на лице канадца, его тело вибрирует.
Удар! О землю. Голова Алана дергается, стукается затылком, подлетает…
Снова падает.
Зилич недоверчиво смотрит на китайчонка, только что в пять секунд разделавшегося с тремя белыми громилами. Затем поворачивается и бежит. Он всегда быстро соображал.
Сзади доносится окрик дежурного сержанта:
– Что это, мать твою, значит?! Стоять!
Но Зилича уже не остановить. Когда его находят, он сидит на складе, забившись за ряды свернутых походных коек, и дрожит.
– Мэт, – говорит он нашедшему его патрулю военных полицейских – ЭмПи в белых касках переглядываются, – Мэт сказал, что все будет хорошо. Со мной все будет хорошо.
Сержант военной полиции приказывает ему встать.
Из-под Зилича течет резко пахнущая жидкость. Он сидит в этой луже. В глазах его – безумие. Сержант морщится. Собирается что-то сказать, но замолкает, увидев глаза хорвата.
– Мэт вернулся, – говорит Зилич. – Кстати, вы слышите этот звук?

Глава 8
Старый дядюшка

В аэропорту ждали включения света. Какая-то авария на линии, сказали в самолете. Коннери и остальных пассажиров первого класса везли отдельной машиной – синий лимузин с шофером в форме авиакомпании. Сопровождала их миниатюрная стюардесса. Форма – голубовато-серый цвет – облегала прекрасную фигуру. У стюардессы была узкая талия, высокая грудь, маленький носик под кокетливой челкой и огромные голубые глаза.
Каштановые волосы убраны под крошечную шляпку. Коннери взглядом раздел ее, затем одел в цвета американского флага – зачем-то. Между ног у нее… Рай, подумал Коннери. Я не знаю лучшего места для рая. Стюардесса улыбнулась – ослепительно, как в рекламе. Пассажирам первого класса – только лучшее. Даже американский чиновник приезжал проверять паспорта прямо в самолет. Коннери прищурился. Стюардесса опустила глаза. Он усмехнулся.
«Что, Шон? Ищешь возмездия за Грейс?»
Опять при мысли о ней его словно обожгли ударом кнута. Нет! Ищу с кем переспать, и все.
Он поднял взгляд. Пожалуй, в ней что-то есть.
– Вы впервые в Майями? – спрашивает стюардесса.
– О нет, – отвечает тот тип, с желтым портфелем. У него смешной акцент. – Я здесь много раз бывал.
Наивный – словно этот вопрос относится к нему. Коннери усмехается. Улыбка стюардессы слегка застывает, потом становится… снисходительной, чтобы скрыть неловкость.
– Мистер… – снова обращается она к Коннери.
Он поднимает бровь:
– Да?
Стюардесса мило хлопает ресницами:
– Я не знаю, как вас зовут…
– Коннери, – говорит Коннери со своим мягким шотландским акцентом и четкой рычащей «ррр». – Шон Коннери.
– Вы из…
– Глазго. Это в Шотландии.
Словно ей не все равно, где это. Милая, наивная. Смешная. Стюардесса поправляет каштановый локон. Ее голубые глаза раскрыты так широко, что хочется проверить, так ли она раскрывает и свои ноги. Коннери опускает взгляд. Форменная голубая юбка почти не закрывает колени. Хорошенькие ножки.
– Вы здесь впервые?
Коннери смотрит на нее прямо и бесцеремонно.
– Я бы посмотрел город, если вы об этом, – говорит он с ленцой. – Возможно, мне понадобится гид… – он склоняет голову на плечо и насмешливо улыбается, – … да нет, точно понадобится.
Взгляд ее на мгновение скользнул Коннери между ног, к паху.
Шон усмехнулся.
– Я могу показать вам город, – сказала стюардесса.
– Как твое имя? – не то чтобы его сейчас это интересовало, но…
– Матильда.
Матильда. Боже, храни королеву! Матильда!
Коннери снова и снова прокручивал в голове тот последний день, в Риме с Грейс. Где она сейчас? – он мысленно пожал плечами. Не знаю. Кому и зачем понадобилось убивать ее мужа – и ее саму? Что значит на карте мира какое-то там Монако? Меньше чем ничего. Коннери невольно представил Грейс, сидящую обнаженной в простыне, как было на яхте, идущей в Италию. Поморщился. Выкинь ее из головы. Тебя сослали в Америку, теперь придется иметь дело с янки, которые все здоровые и бестолковые. Большие, сильные, но дети.
Традиции европейских разведок для них ничто.
– Слишком серьезное имя, – сказал Коннери. – Это имя для старой девы, а не для юной красотки.
Она вспыхнула:
– Я не…
Шон положил ладонь ей на колено. Приятное ощущение, черт возьми.
– Я буду звать тебя Детка.
Деревенщина с портфелем смотрел на них, открыв рот.
В аэропорту Шона уже ждали. Высокий, почти одного роста с Коннери, человек в черном мундире военно-морского флота шагнул навстречу, протянул руку. Глаза его прятались за темными очками.
– Коммандер Грегори Дреппер, – представился американец. – Разведка флота. Рад знакомству, коммандер Коннери.
– Шон, – сказал Коннери, разглядывая янки в упор. Коммандер Дреппер был типичный англосакс, на американских хлебах вымахавший в верзилу. Вот что значит хорошее питание. И не скажешь, что у них когда-то была Великая депрессия. Слегка кривой нос, видимо, не раз ломали, характерные следы на скулах, одно ухо словно пожеванное – видимо, тоже ломали. Рассеченная когда-то бровь, остался характерный шрам над правым глазом. Боксер.
Дреппер снял очки. Светлые глаза, как куски льда. Покрасневшие белки – явно давно не спал.
– Грег, – американец сократил свое имя до одного слога.
– Рад знакомству, Грег. – Коннери огляделся. – Жарковато тут у вас?
В здании аэровокзала царил кондиционированный холод, совершенно жуткий по европейским меркам, но, когда открывалась дверь, внутрь ударял столб жаркого, как в аду, воздуха. Мужчины были в легких льняных костюмах, женщины в тонких платьях с укороченными рукавами, некоторые в современных блузках и в широких брюках. В любом случае выглядели они куда более консервативно, чем та же публика в Монако.
Прошла пара студентов – оба в джинсах с подвернутыми штанинами. Темные очки в пластиковой оправе. На груди у каждого висело по фотоаппарату.
Светловолосый студент скользнул взглядом по Коннери и отвернулся.
– Прошу за мной, Шон, – сказал коммандер Дреппер.
Полжизни шпион проводит в дороге, подумал Коннери. Их ждал «Линкольн Континентал» – водитель гражданский, слава богу, а не военный моряк. Дреппер держался очень прямо и на улице снова надел темные очки. Коннери тоже надел свои – в толстой пластиковой оправе. Так что к машине они подошли как какие-нибудь шпионы из кино: рослые, красивые, широким шагом, морская разведка США и Ми‐6 Великобритании.
Солнце сияло на хромированных деталях отделки машины, стекало по капоту зеленовато-молочного цвета, плескало в глаза.
– Поехали, – сказал Дреппер. Водитель кивнул. Он был в песочного цвета пиджаке, дорогой галстук. Шевелюра рыжеватая, львиной гривой, кожа белая, лицо правильной формы – еще один англосакс. Когда Коннери с Дреппером уселись на заднем сиденье, огромном, длинном, как диван – даже такие великаны, как оба разведчика, заняли не так много места, – водитель повернулся, кивнул шотландцу.
– Это Боб, – сказал Дреппер.
– Зовите меня Торч. – На безымянном пальце у водителя было золотое кольцо, печатка с буквой «Т».
– Шон, – сказал Коннери.
Торч кивнул, повернулся, завел двигатель. Дернул рукоятку переключения скоростей, находящуюся под рулем (странно у них тут, подумал Коннери). «Линкольн» лихо выехал со стоянки, развернулся. Пока машина проталкивалась сквозь десятки таких же роскошных машин – всех цветов радуги, сверкающих на солнце тысячами хромированных деталей, – Шон изучал своих спутников.
Машина выехала на шоссе, влилась в поток огромных автомобилей – у американцев все большое, привычка к роскоши, они здорово поднялись во время войны. Куда там Соединенным Королевствам. Коннери поморщился. Не слишком хорошие мысли – в это время, в этом месте. В этой ситуации, наконец. Лучше думать о женщинах.
– Как долетели, Шон? – коммандер Дреппер повернулся, потер лоб над правой бровью. Коннери отметил, насколько это привычный для разведчика жест. Старая травма? Если он боксер, неудивительно.
– Прекрасно долетел. – Коннери умолчал о том, что время, проведенное в компании водки с мартини, а также красивых женщин, вряд ли можно считать потерянным. Разве что он чувствовал себя слегка разбитым после перелета. Другой часовой пояс, другой климат, все другое.
Он вспомнил идеальные колени стюардессы (как ее зовут? – не помню), хмыкнул.
Коммандер Дреппер покосился на него с интересом. Даже в машине он не снял солнцезащитные очки, закрывавшие пол-лица. Достал и протянул Коннери папку с номером. На ней от руки было выведено карандашом название.
– Сейчас мы едем в отель, отдохнешь, затем встретимся и обсудим.
На коленях Коннери оказалась папка с надписью карандашом «Старый Дядюшка».
– Что это? – он перевел взгляд на коммандера Дреппера. Американец (сей американо?) повернул голову. В темных очках отражался Коннери, похожий на рыбу. За спиной искаженного шотландца плыл ослепительно-голубой пейзаж Майями, разбавленный пальмами и рекламными щитами.
Интересно, о чем он думает там, под очками?
– Тебе стоит прочитать.
– Это связано с…
Грейс. Голова на мгновение закружилась.
– …с тем делом в Монако?
– Не думаю, – сказал Дреппер. – Впрочем, кто знает? Ты слышал изречение китайского философа: мах крыльев бабочки в Китае вызывает ураган в Калифорнии?
– Кажется, там что-то было о «убивает движением пальца», нет?
– Не пальца. – Дреппер помолчал. Коннери почему-то никак не мог решиться и открыть папку. Зачем я вообще здесь? Да, меня послали в ссылку, но…
– Что?
– Я говорю: не пальца, – ровно повторил коммандер Дреппер. – А скорее щупальца…
Коннери поднял брови. Его что, решили разыграть?
– Это такое американское «привет»? – спросил он с интересом. – Верно? Разыграем этого шотландца?
Дреппер – лицо каменное, губы сжаты. Боксер, явно.
– Открой папку, – сказал американец. – Сделай это, Шон, и твое представление о мире изменится.
Даже так? Коннери протянул руку, взялся за край обложки – из плохого зернистого картона, – но переворачивать не спешил. Самое смешное, если там окажется брызгалка с водой. И меня окатит струей в лицо. Умора. Просто умора.
– Поверьте ему, док, – повернул голову Боб «Зовите меня Торч» водитель. – Он у нас с избытком пафоса, но дело знает.
– Смотри на дорогу, – разозлился Дреппер.
Торч засмеялся. Зубы белые и ровные. «Линкольн» рыскнул, сделал зигзаг перед встречной машиной – Коннери поднял брови – и вернулся обратно в свой ряд. С достоинством, как океанский линкор. Рассекаемый воздух свистел.
Огромные машины, огромные американцы. Что они там компенсируют, по Фрейду, а?
Коннери выпрямил ноги. Здесь хватало место даже при его росте.
– Это важно, – сказал Дреппер.
Коннери посмотрел на папку, перевел взгляд на американца:
– Мне прочитать сейчас?
– Как хочешь, – американец пожал плечами. – Но адмирал Ференц был бы признателен, если бы ты сделал это как можно быстрее.
Коннери кивнул. Что ж, адмирал – известная фигура. Только разве он?..
– Адмирал разве не вышел в отставку?
Американец пожал плечами. Пробный удар. Дреппер позволяет ему проверить свою оборону.
– Официально, да. Адмирал возглавляет сейчас Резервное управление разведки флота.
Резерв? Контора для отставников. Коннери почувствовал привкус крови во рту – американец ответил быстрым хуком справа. Вот до чего ты докатился, Шон. Тебя ушли. Сплавили на другой континент, в другое полушарие. В резерв.
– Понимаю.
В лакированном дереве отделки салона отражались пальмы.
– Хочешь спросить, зачем ты здесь? – поднял брови коммандер Дреппер. – Мне нужны люди. Про тебя было сказано, что ты один из лучших агентов англичан.
– Я шотландец, – сказал Коннери. Иронично поклонился: – Но за рекомендацию спасибо, польщен.
– Добро пожаловать в наш отстойник, – прямо сказал Дреппер. Торч, не поворачивая головы, кивнул. Шон не мог поверить глазам. Два сочувствующих янки. Дурацкая ситуация.
– Не думай, он не со зла, Шон, – сказал Торч. – Просто так вышло.
Грейс, Грейс. Коннери на мгновение прикрыл глаза.
– Значит, Старый Дядюшка?
– Ага, – Торч засмеялся. Машина летела. Торч подрезал фиолетовую «Меркюри», полную негров с высокими коками, и снова засмеялся. Водил парень как бог, красиво и раскованно. «Меркюри» завыл сигналом. Хоооонк! Хооонк! Торч посмотрел в зеркало заднего вида на Коннери и подмигнул.
– Ниггеры, – пояснил водитель. – Нанюхались кокаина и ездят. Разряженные, как бабы.
– Следи за дорогой, – раздраженно приказал Дреппер. Повернул голову к Коннери: – Ты не представляешь, Шон, насколько этот Дядюшка старый. Несколько миллионов лет. Может, миллиарды. Мы не знаем. Но эта хрень, возможно, скоро вылезет. Проклятые русские…
Они меня разыгрывают? Коннери никак не мог понять.
– А что русские?
– Проклятые русские разбудили эту многомиллиардную хрень. И теперь у нас у всех большие проблемы.
– У нас – это у разведки флота или у Ми‐6?
Дреппер помолчал. Снял солнцезащитные очки. Глаза под ними были усталые и покрасневшие. Он заморгал, начал щуриться.
Да у него светобоязнь, понял Коннери. С чего бы?
– У нас, – сказал Дреппер медленно и веско. – Это значит – у всего человечества.
Договорить он не успел. Фиолетовый «Меркюри» без крыши вылетел справа, по самой обочине, и нагло подрезал «Линкольн». Торч дернул тормоза – визг, – выругался и вдавил сигнал. Хооонк! Врубил газ. Так, под вой сигнала, они и неслись на бешеной скорости, соревнуясь с неграми. Те кричали и улюлюкали.
Дреппер смотрел не мигая.
Клаксон продолжал выть.
Торч вдавил педаль газа, Коннери вжало в сиденье. «Линкольн» мощным броском, как атакующий удав, обогнал негров. Торч обернулся на ходу, машина под рев двигателя вильнула… подрезала «Меркюри»… Коннери показалось, что идут на столкновение океанские линкоры. Он уже видел шесть негритянских лиц, побелевших от страха. Шесть бледных овалов. Еще ближе, еще. Коннери мысленно выругался. Игра кто круче, да?
Твою мать. Нашли время.
Водитель «Меркюри» наконец не выдержал, ударил по тормозам. Визг тормозов, вой клаксона. Хонк! Хооонк! «Меркюри» занесло, он юзом вылетел на обочину, оставляя дымящиеся следы шин. Летящие клочья травы. Затормозил, весь в огромном облаке пыли. Торч выкрутил баранку, выровнял «Линкольн». Коннери оценил его: профессионализм – блестяще, уровень мудака – повышен. Но вместо того чтобы оставить негров в покое, Торч свернул на обочину – с заносом. Под надсадный визг шин «Линкольн» развернуло на сто восемьдесят градусов.
Шона дернуло вперед, он успел упереться рукой в переднее сиденье. Твою в бога душу мать.
Машина еще не успела остановиться, когда Торч открыл дверь и выскочил наружу.
Коннери перевел дыхание.
– Твою мать, – сказал Дреппер без всякого выражения и полез из машины следом за напарником.
Коннери помедлил. Затем чертыхнулся и толкнул дверь.

* * *

К его появлению дело было в самом разгаре.
Водительская дверь «Меркюри» распахнута. Один из негров лежит на земле без движения – словно бесформенное фиолетовое пятно, другой размахивает битой, пытаясь достать Торча. Громила-водитель сбросил пиджак и по-боксерски «порхает», уклоняясь и выжидая момента для удара. Дреппер отбивается сразу от троих, и пока ему это удается. Он боксирует точно и экономно. Негры налетают на великана как мелкие, злые бойцовские петухи, которых Коннери видел на Ямайке. Налетают и отскакивают. Вот один из них получил прямой в челюсть и упал. Теперь двое на одного.
Где же шестой? Коннери оглядывается и видит, как один из негров – в розовом пиджаке, с огромным коком, сверкающим под солнцем, словно гоночная «Феррари», – замер у багажника «Меркюри». Что у него там, оружие? Пистолет, дробовик?
Не хотелось бы.
Вперед.
Коннери бежит. На ходу ребром ладони бьет одного из противников Дреппера. Удар приходится по шее, вскользь, но этого достаточно. Воспользовавшись моментом, Дреппер наносит негру отличный хук. Коннери краем глаза видит, как негр идет, словно пьяный. Делает несколько шагов и падает на колени…
Вперед.
В последний момент негр у багажника оборачивается, словно почувствовав приближение Коннери. Из его ладони выпадают ключи.
Они смотрят друг на друга сквозь горячий, точно жидкое стекло, размягченный воздух.
– Зззз, – говорит наконец негр с коком. Шон вздрагивает, по затылку пробегают ледяные мраморные пальцы. Словно пальцы трупа. Чтоб тебя…
Щелк!
Едва слышный щелчок. В руке у негра появляется выкидной нож. Ослепительное майями-солнце вспыхивает огнем на лезвии, обжигает глаза. Сейчас этот нож напоминает Шону знаменитый стальной нож «коммандос» Фэйрберна-Сайкса. Таким снимают часовых, мягко вгоняя клинок в печень…
И – не увернуться.
Лиловый негр вам подает манто. 
Время растягивается, словно во сне. Негр оскаливает зубы. Некоторые из них порченые, черные. Шон видит свисающую с подбородка негра ниточку слюны…
Глаза – пустые. Напрочь.
Дыхание негра доносит до Коннери аммиачный смрад безумия.
Боже!
Негр делает шаг к Коннери, бешено полосуя воздух ножом… Для неподготовленного человека он невероятно быстр и точен.
Шон отшатывается, когда лезвие прорезает воздух у его носа. Проклятье. Безумец двигается легко и раскованно, постоянно перебрасывает нож из руки в руку. Рр-аз. Два.
Лезвие вспарывает рубашку на груди Коннери. Шон отступает на шаг, ловя момент, чтобы перехватить руку с ножом – и спотыкается, падает на колено. Черт!
Шон пытается поймать клинок на предплечье, но уже понимает, что не успевает… Сейчас тот войдет в горло. Время замедляется. В глазах негра появляется что-то, похожее на мрачное торжество…
В следующее мгновение негр отлетает в сторону, сбитый с ног мощнейшим хуком. Нож кувыркается в воздухе и втыкается в землю у блестящих ботинок Коннери. От Ллойда. В зеркальной поверхности ботинок изгибается отражение рукояти ножа.
Негр еще пытается встать, поднимает голову… и тут же падает обратно. Раз, два, три, четыре… девять, десять, мысленно считает Шон. Негр падает обратно. Он в нокауте. Чистая победа. Кровь течет из его носа и рта, мешается с песком.
Коннери поднимает взгляд.
Над негром стоит Торч в белой рубашке с закатанными рукавами. Громила. Галстук сбит набок, на рубашке брызги крови, словно это халат мясника…
Торч выпрямляется, расправляет плечи. Некоторое время Коннери не может оторвать взгляда от его окровавленного кулака. От сбитых на хрен костяшек. От грузной позы опытного боксера-тяжеловеса.
Потом Шон поднимает голову и говорит:
– Спасибо!
Торч улыбается – по-американски широко, так, что видны здоровые розовые десны. Белые ровные зубы. Словно групповое фото счастливых ку-клукс-клановцев в остроконечных колпаках. Торч насмешливо кивает Коннери:
– Отличная развлекуха, док. – Словно они уже сто лет друзья.
И уходит добивать стонущих негров. Коммандер Дреппер молча стоит рядом и смотрит, как это происходит. В его темных очках ничего не отражается.
И Коннери задумывается – не проверка ли это?
«И какого черта этот громила зовет меня «док»?!».
– Вы за этим привезли меня из Англии? – Шон смотрел без улыбки.
Дреппер молча кивнул.
Торч улыбался. На зубах кровь.
– Высший класс. Правда, док?
И Коннери захотелось выбить ему все его ровные белые американские зубы.
– Нет, – сказал он. Налетел ветер с океана, оттуда, со стороны Кубы. Пахнуло резким йодистым запахом гниющих водорослей. Над головой Торча качались пальмы. Штормовое предупреждение с запахом йода.
– Нет? – Торч повел головой. Ветер растрепал его рыжеватые волосы. Улыбка громилы увяла, стала меньше и словно бы отступила назад, прячась. Остались только зубы. Оскал.
– Не зовите меня «док», – сказал Коннери. – Я не доктор.

* * *

Отель «Эден Рок» был не столь помпезен, как «Ритц Карлтон», однако у бассейна тоже загорали стройные девушки в бикини, поэтому Коннери решил не слишком горевать о шампанском в номер. Он распаковал вещи, нашел плавки, бросил их на кровать, заказал по телефону солнцезащитный крем и мартини с водкой. Стоило бы попробовать один из тех тропических коктейлей с ромом, о которых ему рассказывали, – но пока он решил ограничиться традиционным скотчем. Язва желудка, когда-то едва не положившая конец его военно-морской карьере, могла напомнить о себе – если не начать знакомство с чужим городом как можно более плавно.
В номере было тихо и прохладно, едва слышно шумел кондиционер. Выставлен он был, как обычно у американцев, на арктический холод. Когда по спине Коннери прошлась ледяная струя, он поморщился.
Варвары, подумал Коннери. Высокотехнологические варвары. На столике стояло ведерко со льдом и лежала свежая газета. Коннери развернул ее – «Вашингтон пост» за 18 июня 1959.
«ЧТО ПРЯЧУТ СОВЕТЫ?» – один из заголовков. И фотография советского лидера, с лысой головой, похожей на помятый шарик для гольфа. Коннери пробежал статью глазами.
«…атомные испытания на Северном полюсе».
Зачем Советам взрывать полюс? – Коннери поморщился. Расстегнул рубашку, вышел на балкон.
Итак, что мы имеем…

* * *

Выдержка из официальных документов. Доклад капитана китобойной шхуны «Валери» Олафа Янсена. Список погибших в результате пожара в Новом Орлеане в 1944 году. Причина возгорания осталась невыясненной.
Секта «чернолицых», ее действия в одном из южных штатов в апреле 1945‐го, за несколько месяцев до конца войны. Похоже, эти «чернолицые» срослись с местным ку-клукс-кланом.
Самоубийства. Статистика за последние пять лет. Много. В основном актеры, художники, архитекторы, писатели. Музыканты. Иногда ученые.
Странные результаты выборов в маленьком городке Редстоун, штат Монтана, – мэр, который походил, по словам очевидцев, больше на обезьяну, чем на человека, и на орангутанга больше, чем на мэра.
Коннери некоторое время рассматривал черно-белое фото кандидата. Действительно, есть что-то отталкивающе-обезьянье в его облике.
И этот человек в итоге все-таки стал мэром. Замечательно.
Звуковые галлюцинации. Интересный доклад. Отчет по пациентам психиатрических клиник, подвергшихся лоботомии. Профессор Фримен, ездивший с «гастролями» и ножами для колки льда по всей Америке. Сотни, вернее – уже тысячи несчастных… Коннери поморщился. Фотографии, запечатлевшие характерные «китайские» лица пациентов после операции. И тут же – фотография улыбающегося доброго доктора.
Обаятельный человек. Видимо, прекрасный семьянин.
Содрогнувшись, Коннери перевернул страницу. Пока это напоминало беспорядочную подборку не связанных друг с другом фактов. Говард Филлипс Лавкрафт – писателишка, фантазер, которого практически не издавали при жизни. Обладатель «чудовищного стиля», судя по отзывам экспертов. Затворник. Социофоб. Мания преследования. Странная смерть в 1937‐м.
Что я должен из этого вынести? – подумал Коннери, закрыл папку. – Что некий Старый Дядюшка стоит за всеми этими событиями? Бред. С таким же успехом это мог быть дьявол или какой-нибудь индейский злой дух. Маниту.
Единственное, что действительно интересно, это выписка из допроса перебежчика – советского агента влияния. Где же оно?
Он открыл папку и перелистал.
Ага, вот.
«Меня просили оказать содействие некоему Грантику, чеху по происхождению. Человек, который свел меня с ним, упомянул, что тот представляет русскую «Группу тридцать» – мол, эта группа занимается вопросом… что некое древнее существо (трижды подчеркнуто) скоро должно проснуться».
Больше сведений о «Группе тридцать» у нас нет.
А искал этот Грантик некоего Герхарда или Генриха Майнера, старшего следователя немецкой военной полиции, подумал Коннери. К сожалению, перебежчик не знал, справился ли Грантик с задачей. И главное, зачем русским понадобился бывший нацист? Как этот Майнер связан с «древним существом»? Одни загадки.
К протоколу допроса приколота записка, что передал перебежчик.
Записка на русском (перевод прилагался), начертана, видимо, рукой того самого Грантика. Одни географические названия: «Земля Королевы Мод, Париж, Чили, Куба». Париж из списка вычеркнут, Куба трижды подчеркнута.
Что это, черт побери, значит?
Шон поболтал стаканом в воздухе. Жидкость цвета старого дерева расплескалась по стенкам, оставляя коричневатые наплывы. Кукурузное виски. Скотча в номере не оказалось, нашлась только бутылка «Джека Дэниэлса». Привет из Теннесси.
Он насыпал льда на дно стакана, долил бурбона. Отпил – холодное, аж зубы ломит. «Бурбон со льдом – до чего я докатился». Бешеный американский кондиционер продолжал гнать в комнату арктический холод. Видимо, прямым ходом с Северного полюса. Коннери покатал виски с водой во рту, проглотил. Резкое, жесткое тепло растеклось по пищеводу.
Надо возвращаться к работе. И забыть, к черту, про ледяную принцессу. Грейс теперь занимается Дэвид. И это – Шон посмотрел сквозь стакан на свет лампы – меня нисколько не радует.
Пора возвращаться к работе. Пора, пора.
Коннери поставил запотевший стакан на стол и расстегнул запонки. Самое время сбросить костюм и надеть плавки. Читать сверхсекретные документы я могу и у бассейна. Это гораздо приятней. Недаром у меня большой опыт чтения Самых Странных Документов на свете.
Зачем меня отдали американцам?
И – главное – почему разведка флота?
Он расстегнул рубашку, бросил ее на кровать. Снял майку, отправил туда же. На столе за его спиной лежала раскрытая папка. Где-то, насколько Коннери помнил, на моменте: мы думаем, надо послать к полюсу атомную лодку. И взорвать все к чертовой матери атомной торпедой.
Все-таки кого русские уничтожили?
Ради чего они пошли на риск начать Третью мировую ядерную войну?
Если это были… русские.
Он вспомнил, как Дреппер устало и… обреченно, что ли… сидел здесь, в кресле, и пил водку со льдом – прежде чем уйти и оставить Коннери одного.
– Да, самое главное. – Дреппер помолчал. Стального цвета глаза его – усталые – выглядели подведенными черной тушью, словно глаза героев немых фильмов ужасов, вроде германского «Доктора Калигари». – Мы думаем, что Старый Дядюшка уже рядом. Он проснулся.
– Проснулся?
Дреппер наклонился вперед. На Коннери дохнуло запахом жевательной резинки, аспирина и головной боли. Интересное сочетание.
– Так что будь внимателен, Шон. Мы уже в аду. Просто все вокруг… – Дреппер сделал круговое движение рукой со стаканом, словно очертил весь отель, всю Флориду и, может быть, целиком Соединенные Штаты и весь мир, – …пока это не понимают.

* * *

С высоты номера Коннери бассейн казался неровной дырой в бетоне, залитой лазурной краской.
Шон допил бурбон, выплеснул кубики льда с балкона, посмотрел, как они летят, и вернулся в номер. Чертов «Джек Дэниэлс», зачем американцы его вообще пьют? Шон покачал головой. Зачем он его пил? От местного кукурузного виски у него изжога. Пищевод сожжен, точно.
Коннери запахнул халат. С высоты он видел вокруг бассейна девушек в купальниках – не самое плохое, что может быть по соседству. Придется спуститься и перенести наблюдательный пункт туда, поближе к воде.
Старый Добрый Дядюшка, повторил Шон мысленно. Старый. Добрый…
Вспомнился нелепый сериал «Человек от Д.Я.Д.И», где были супершпионы, американец и русский, которые смешно бегали друг за другом в черных костюмах с галстуками и стреляли, вытянув руку – так, что пиджак собирался выше талии. Там они сражались с какой-то таинственной преступной организацией. Бред. Коннери усмехнулся. Старый Дядюшка против Ми‐6. Вот была бы картина…
В номере от кондиционера застывало дыхание на ходу. Побыть здесь чуть дольше – и в белесом тумане останется покрытый инеем, стоящий в нелепой позе агент британской разведки. Шотландского, между прочим, происхождения. При жизни у него был смешной акцент, скажут потом. О‐о, он так раскатисто тянул «р», так р‐р‐рычал. Обхохочетесь. И бросят в открытую могилу алую розу.
Коннери почти видел, как роза падает в черный прямоугольник открытой могилы. На лакированный гроб из темного дерева…
Со сложенным треугольником «юнион джеком».

* * *

Судя по материалам, ФБР начало интересоваться Говардом Филлипсом Лавкрафтом и его литературными опытами примерно в 1937 году. Фактически за пару месяцев до смерти. Конечно, никто в это не поверил сначала…
Да и сейчас мало кто верил.
– Личная беседа с Богом, – сказал Дреппер. Глаза его снова были закрыты темными очками. Повышенная светочувствительность. – Разве не об этом мечтают все верующие? Последователи Старого Дядюшки – не исключение. Они хотят с ним говорить, хотят ему поклоняться. Но что еще хуже – они хотят ему угодить. Хотят жертвовать собой ради него. Убивать ради него.
Коннери пожал плечами:
– Их можно понять. Разве это не цель любой религии?
– Даже когда они убивают особ королевской крови?
Пауза. Шон поставил стакан, медленно провел пальцем по губам.
Вот в чем дело. Принц Ренье III, ныне покойный. Впрочем, тело принца так и не было найдено… Грейс, принцесса Монако. Которую теперь с подачи ЦРУ старательно прячет британская «Сикрет Сервис»…
– У вас, американцев, есть плохая, даже пугающая черта, – сказал Шон медленно. – Вы слишком прямолинейны. Говорите в лоб все, что думаете.
– Ну-ну, – Дреппер снял очки, сунул их в нагрудный карман пиджака. – Полегче там… англичашка.
– Я шотландец.
– Ага. Я запомню.
– Что будешь пить? – Коннери направился к бару, взял бокал.
– Капельку бурбона. Нет… лучше водки.
Коннери кивнул. От водки нет запаха, поэтому ее можно пить и в рабочие дни. Если бы я работал в конторе, которая внимательно следит за своими сотрудниками, я бы выбрал водку, подумал Коннери. Даже без мартини.
Или вообще бы бросил пить… нет, это не вариант.
Слишком подозрительно.
Стакан. Несколько кубиков льда. Долька лимона. Водка.
Со стаканом в руке Дреппер сел в кресло (скрип желтой кожи), положил ногу на ногу. Отпил немного, поморщился. Красивый, опасный, в темных очках. Форменные брюки морской формы (и не жарко ему?) задрались, Коннери увидел носки в мелкий квадрат, уходящие в начищенные, пылающие от света из окна ботинки.
– Задернуть шторы? – спросил Коннери. Дреппер вздрогнул, поднял голову.
– Если можно.
Коннери прошел упругим шагом, потянул за шнур – с легким перестуком латунных колец шторы сошлись, погрузив номер в полумрак. Прежде чем повернуться, Коннери проглотил крошечную розовую таблетку. Черт, как же завтра будет болеть голова! Потом подошел к бару и от души плеснул себе бурбона.
Разговор предстоял долгий.
– Так, значит, русские разбудили Старого Дядюшку? – Коннери повернулся к американцу, посмотрел в непроницаемое черное пространство очков. – Зачем им это понадобилось?..

* * *

Цвет воды в бассейне вызывал ощущение, что туда вылили ярко-синюю краску и размешали.
Коннери спустился на специальном лифте. На агенте были белый купальный халат с эмблемой отеля и черные обтягивающие плавки, на ногах резиновые шлепанцы. Папку с документами он оставил в номере…
Черт возьми, у него осталось не так уж много времени. Стоит провести его с пользой.
У нас, поправляет Коннери себя. У нас осталось мало времени. Если американцы правы, если этот боксер с больными покрасневшими глазами прав… Времени совсем нет.
У нас, у всех, есть только несколько дней.
Так что не будем его терять.
Он скинул халат на шезлонг, вдохнул полной грудью, разбежался и нырнул. Плавно вошел в воду.
Бббух. Вууу.
Гул в ушах.
Давление воды на тело. Прохладное касание пресной воды.
У самого дна Коннери развернулся и открыл глаза. Повис в голубой глубине, как в невесомости, едва двигая руками и ногами.
Он висел в невесомости и смотрел, как гибкие женские тела врезаются в воду. Взрыв пузырьков, словно миллион шариков ртути. Красиво. Коннери медленно моргнул. Вид под водой был замечательный. Гораздо лучше, чем там, на поверхности…
Здесь, под водой, проблем не существовало. Нет, сэр, никаких проблем. Никаких Дядюшек. Никаких русских. Только красивые гибкие женские тела…
И солнечный свет, играющий на них.
Нет ничего прекраснее плавных обводов женского тела. В воде особенно…
Тот, кто этого не понимает, по-видимому, и рожден с лоботомией.

Глава 9
Застава Ильича

– Мама сказала, ты здесь.
Она застала его врасплох – Синюгин вздрогнул, поднял голову. Пигалица, подумал он в который раз. Сестра Каленова стояла в дверях комнаты, наклонив голову, тонкая шейка – беззащитная, зато выражение лица – с таким, наверное, ходят бойцы группы специального назначения во время учений, когда застигают врасплох очередной вражеский штаб. Вот и все, товарищ условный противник Синий. Синюгин мысленно взвыл. Опять вспомнилось небо над степью Казахстана – небесная растрескавшаяся эмаль старинного медного кувшина. Синюгин понял, что старается не смотреть в лицо пигалицы прямо, отводит взгляд, словно вокруг столько интересного, прямо некуда глаза девать.
– Товарищ капитан Синюгин! Вы меня слышите?
Он повертел головой. Новый, с иголочки, китель сидел на нем непривычно. На днях, не слушая возражений, его взяли в оборот и отправили в Военторг на улице Калинина – да не одного, это было бы еще полбеды, а с мамой лейтенанта Каленова – фельдмаршалом Машенькой, как в шутку называл ее генерал-майор Варрава. Ох, и получили втык продавщицы роскошного военного магазина! Ох, и забегали.
Мари, Маринелла – «посвященная морю», так ее называл старший брат, лейтенант Каленов. Которого, кстати, Синюгин с приезда почти не видел – лейтенант вел светскую жизнь, мало пересекающуюся с обычным времяпрепровождением капитана. Пару раз Каленов пытался вытащить Синюгина на некие вечеринки, но каждый раз тому удавалось отвертеться. Ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет. Каленов неплохой парень, но очень уж избалованный. Синюгин каждый день продолжал заниматься, делал по утрам зарядку, бегал вдоль Москвы-реки – кажется, он даже начинал любить этот город, когда мерно дышал его голубовато-розовыми рассветами. Изредка проезжала поливальная машина – Синюгин махал шоферу рукой, тот махал в ответ. У них двоих было гораздо больше общего, чем у Синюгина с семьей генерал-лейтенанта Каленова, в квартире которого капитан вынужденно обитал уже вторую неделю.
Хорошие люди, но – другие.
Сначала Синюгин ждал отправки на Кубу на следующий же день. Учил язык, читал книги, которые нашел в обширной (куда там их дивизионной!) домашней библиотеке Каленовых, по истории и природе Латинской Америки – некоторые были изданы еще до революции. Синюгин старательно продирался сквозь строй «ятей» и твердых знаков, изумлялся хитрым южноамериканским животным, вроде броненосца или тапира. Читал статьи из брошюрки. Бешеная эксплуатация рабочего класса, угнетение крестьянства… и прочее.
Карты городов Кубы. Варадеро, Камагуэй, Санта-Клара – одни названия звучат как песня. Матансас – что значит «убийства». Потому что там и были убийства. План Гаваны – капитан выучил его наизусть. Закрыв глаза, Синюгин мог представить изгиб залива и мысленно проложить путь от любого места до любой точки города. Конечно, на местности все может оказаться иначе, тем более карта все-таки начала века, другой не нашлось… Но в любом случае он будет готов.
Вообще, карт сейчас у Синюгина было неожиданно много – генерал Варрава постарался. Кроме Кубы, Синюгин изучал карты Чили и города Сантьяго. А вот карта Антарктиды капитана сначала сильно озадачила… Зачем ему Земля Королевы Мод и названия горных пиков? Интересно, что эта карта единственная была не отпечатана, а нарисована от руки. И, похоже, военным человеком… Названия на русском и английском. Синюгин не стал переспрашивать Варраву, а добросовестно изучил карту. Надо, значит, надо. Солдат идет туда, куда пошлют.
Но главное все же – Куба. Книги.
И испанский, испанский, испанский – каждый день.
Учебник испанского языка оказался не так полезен, как Маринелла.
Мари.
Синюгин мысленно чертыхнулся.
– Товарищ Синюгин, вы еще здесь?
Капитан мысленно застонал и поднял глаза от книги.
– Одевайся, – скомандовала пигалица.
– Чего? – Синюгин озадаченно уставился на Мари (Маринелла, «посвященная морю», бывают же имена), почесал гладко выбритый подбородок. Вещей у Синюгина с собой не было – срочный вызов, поэтому генерал Варрава подарил ему немецкую бритву «Золинген», из трофейных, которая была острее его старой, советской, настолько же, насколько Москва отличалась от провинциального городка, в котором Синюгин родился и вырос. Синие дали – у Синюгина на мгновение закружилась голова. Снова бы оказаться там, я бы его ни на какую Москву не променял. Променял бы, подумал он спокойно и ясно, что мне теперь родной город? Теперь я хочу Кубу.
Где тропическое солнце выжигает черный узор на человеческих смуглых телах.
Где звучат ритмы барабанов.
Где ром – кубинская водка, и сахарный тростник.
Где…
– Уснул?! Одевайся! – Мари прикрикнула с совершенно отцовскими интонациями. – Чтобы через пятнадцать минут…
Синюгин очнулся. Вернулся с Кубы, где шел по песку и смотрел, как океанские волны накатывают на берег, а перед ним ложились на песчаную поверхность тени кокосовых пальм.
– Э… зачем? – поинтересовался он.
– Сегодня вечером ты будешь моим кавалером, – сказала Мари (Маринелла… лла… лла).
Наверное, на лице Синюгина отразилось что-то, лучше описывающее его мнение, чем он мог бы выразить словами.
– Дурак! – сказала пигалица. Большой рот дернулся. Прежде чем Синюгин успел что-то ответить, она повернулась и исчезла за дверью. Легкие шаги процокали куда-то в глубь огромной квартиры. Синюгин повертел головой – воротник нового кителя показался твердым и острым, как край бронелюка. Да уж, поговорили. Нет, Синюга, не разевай роток… или что-то подобное.
Надо бы догнать пигалицу и извиниться. Синюгин почесал затылок. Черт, что я здесь делаю вообще? Я должен быть на Кубе, где в горах партизаны поют песни о свободе. Среди книг в библиотеке генерала Каленова была та, на испанском, с дарственной надписью. Синюгин учил испанский – по самоучителю и с помощью Маринеллы, но пока еще мало что понимал. Книга была со стихами. Одну фразу Синюгин запомнил надолго:
La patria es ara y no pedestal.
«Родина – это алтарь, а не пьедестал». Сильно сказано.
Толковый человек этот Хосе Марти-и‐Перес, «солнце латиноамериканской свободы», как называли его в предисловии. Синюгин начал находить удовольствие в чтении, даже в чтении предисловий. Иначе он совсем не понимал в стихах. А с предисловием становилось понятно, что в стихах этого Марти нужно было искать.
Пигалица снова вернулась в комнату, Синюгин моргнул. Мари была непредсказуемая, это точно. И смешная.
– Хватит ржать, – велела пигалица. Большой рот ее – Синюгин удивился, что находит это интересным, – дернулся. Зубки были ровные и красивые. Синюгин невольно вспомнил о своих и поморщился.
Ну, буду улыбаться, закрыв рот. Что делать. Авось не заметят.
– А то что? – с интересом спросил Синюгин.
– А то… – пигалица двинулась к нему. Синюгин наклонил голову набок, усмехнулся. Пигалица двигалась легким балетным шагом с выворотом ступни – видимо, занималась танцами. Живая. Синюгин, всегда в первую очередь подмечавший как люди двигаются, порадовался за нее – Мари двигалась… хорошо. Слегка угловато, но упруго и женственно. С прошлой своей пассией Синюгин познакомился в офицерском клубе – и только потому, что краем глаза заметил великолепное движение, еще не видя саму девушку, но уже зная, как она идет – от бедра.
– А то я тебя… укушу!
Вот теперь Синюгин засмеялся по-настоящему.
– Синюгин!
– Что?
– А теперь – по-испански, пожалуйста.
– Мари! Зови своего кавалера обедать.
Синюгин мысленно вздрогнул и, неизвестно почему, втянул голову в плечи. Пигалица скользнула по нему быстрым, словно взмах крыла буревестника, взглядом и – вдруг взвилась, словно ей соли на хвост насыпали:
– Он мне не!..
– Я не… – начал Синюгин. И замолчал. Они с пигалицей посмотрели друг на друга.
Мария Ивановна обвела их обоих взглядом, полным скрытого ехидства.
– Обожаю, – сказала «фельдмаршал Машенька» невинным голосом, – …мольеровские ситуации…
– Я не… – опять начала пигалица, остановилась.
Синюгин промолчал.
– …и шекспировские паузы, – закончила Мария Ивановна. – Пойду, что ли… перечитаю сонеты. My mistress eyes are nothing like the sun… Coral… is far more red than her lips red…
И вышла.
– Ее глаза на звезды не похожи… – сказала пигалица. Большой рот дернулся. – Нельзя уста кораллами назвать… Ты знаешь этот сонет, Синюгин?
Пришлось признаться, что нет.
– Эх, товарищ капитан Синюгин. И Шекспира вы не знаете. О чем с вами вообще можно разговаривать?
Прежде чем Синюгин нашелся с ответом, раздался звонок в дверь. Нетерпеливый. Затем…
– Гостей тут принимают? – раздался из прихожей знакомый зычный голос. – Или мне в следующий раз приходить?
Мария Ивановна оживилась как девчонка. Глаза заблестели.
Она мгновенно и легко, словно ей самой было лет четырнадцать, выпорхнула из кухни.
– Ванечка! Проходи, проходи. Ты как раз вовремя. Сейчас будем обедать.

* * *

Обедали в столовой в звенящий чистоте. Белый стол, белые стулья – Маринелла как-то упомянула, что эта мебель была здесь изначально, мол, всю высотку на Котельнической набережной заселяли разом, уже в готовые квартиры с белой мебелью. Три крыла здания: одно крыло военные, другое – люди искусства, третье – партработники. Но сейчас, мол, все перемешалось.
– Мари, не забывай о своем воспитании, – сказала Мария Ивановна.
Пигалица вскинула голову:
– Как я смогу забыть, если вы постоянно мне о нем напоминаете?!
«Фельдмаршал Машенька» строго посмотрела на дочь:
– Не дерзи, пожалуйста. И передай Ивану Игоревичу соль.
– Он и сам может взять! Смотрите, какой он большой и сильный! Как конь!
Варрава оглушительно расхохотался, сверкая отличными белыми зубами. Синюгин даже позавидовал. Действительно, как у лошади. Да и смех – настоящий, жеребцовый. Над овсяным полем.
– Мари! – укоризненно сказала Мария Ивановна. Но было видно, что ей самой смешно, хотя она пытается это скрыть.
– Мари, – «фельдмаршал Машенька» остановилась и вдруг хитро улыбнулась: – А теперь скажи то же самое… только по-французски.
Пауза. Пигалица застонала.
– Я жду.

* * *

– Так, орел, – сказал генерал-майор Варрава. – Мне тут на тебя жалуются.
Синюгин выпрямился. Кто жалуется? Неужто Мария Ивановна – Машенька, – которую этот высоченный седой красавец боготворил? В затылке появилось странное ощущение – не робость, но – стыд. Где, когда, как?!
– Виноват, товарищ генерал, – сказал Синюгин.
– Ты мне эти армейские штучки брось, – сурово сказал Варрава. Голубые глаза генерала простреливали Синюгина насквозь, как всякую сволочь времен Гражданской в Испании. – Виноват он… ты еще не знаешь, в чем виноват! Физиономию проще и отвечай по-человечески. Я тебя зачем сюда определил на постой? Чтобы ты мне тут любовь да апельсины всякие разводил?!
Синюгин готов был провалиться сквозь землю. Сквозь все перекрытия дома на Котельнической набережной, до самого подвала, фундамента и дальше.
Дурачка надо выключить. Усилием воли Синюгин заставил себя выломиться из стойки «смирно, я исполнительный идиот».
– Не знаю, товарищ генерал, – сказал он. Прямо посмотрел в глаза Варравы. – Вы мне не говорили.
– Ты мне не ерничай, – Варрава бровями отразил синюгинский «вылом» и неожиданно вздохнул. – Отвечай как на духу: было?!
Пигалица, подумал Синюгин.
– Про любовь в первый раз слышу. Апельсины были, да.
– К‐какой молодец.
Синюгин готов был провалиться сквозь землю.
– Ты почему мою племяшку обижаешь? – спросил Варрава и тем самым окончательно ввел капитана в ступор. «Племяшка» – это, видимо… ну, уж не Мария Ивановна, точно. Что? Пигалица? Где я ее обижаю?
Маринелла, Маринелла. «Посвященная морю».
– Я обижаю?! – возмутился Синюгин. – Когда?
Варрава в упор посмотрел на капитана, и тот замолчал.
– Что-то я, смотрю, ты больно все отрицаешь, – сказал генерал. Синюгин дернулся. – Ну-ну, шучу. С испанским у тебя как?
Пришлось признаться, что пока очень средне. Впрочем, какие тут знания за неделю?
– Плохо, Синюга, – сказал генерал. – До войны осталось все ничего, а у тебя даже языка нет. А специалистов мне не дают.
– До войны? – Синюгин прикусил язык.
Куба.
Генерал-майор Варрава вздернул брови. Красавец ошеломительный. Чудо-богатырь. Герой двенадцатого года.
– До войны, капитан. Но это только между нами должно остаться. Секретного допуска у тебя нет, а делать его нет времени.
«Значит, настолько все серьезно?» Синюгин вдруг понял, что его извечная привычка – сейчас прорвемся, а поживем потом, может оказать ему плохую услугу.
Что, если никакого «потом» не будет?
Синюгин кивнул в сторону кухни, где раздавался голос хозяйки квартиры.
– Ма… – он хотел сказать «Машенька», но спохватился и в последний момент исправился. – Ма… рия Ивановна знает?
Варрава покачал головой. Серебряные генеральские кудри качнулись вокруг высокого, красивого лба.
– Тогда… как?
– Никто не знает. «Группа тридцать» действует на свой страх и риск. Считай себя снова в составе группы. А сейчас… – Варрава посмотрел на часы: – Ух! Шесть тридцать одна. Заболтались мы. Иди утюжься, капитан.
– Что?
Синюгин этого никак не ожидал. Как же война?
– Война войной, а обед по расписанию, – сказал генерал. – И вообще, она началась еще три года назад. Ладно, долго рассказывать, да и не надо тебе этого пока знать. Успеешь еще. Иди собирайся, Маринелла ждет. У вас же сегодня вечер танцев, или как это теперь называется? Выход в свет. Великосветский бал. Наташа Ростова и родственники. Как-то так.
– Э… – сказал Синюгин. – Но…
Варрава выпрямился. Высокий, на голову выше Синюгина, статный. Ему бы в театре играть… Советской армии, он даже на огромной сцене не потерялся бы. А голос…
– Это приказ, – произнес генерал своим дворянским красивым голосом. – Поступаешь в распоряжение и все такое. Смотри, чтобы… что я тебе говорю? Всем этим мальчикам… – генерал поморщился. – В общем, Вальтер Скотта читал? «Айвенго»?
– Так точно.
– Вот и отлично. Теперь ты – рыцарь. Вперед, капитан. А потом – Куба, мулатки и революционные песни… Чтобы с девочки ни один волос, понял? Задача ясна?
– Так точно, товарищ генерал! – отчеканил Синюгин. И уже тише: – Все будет в порядке, можете на меня положиться.
Варрава повеселел.
– Другое дело. Кругом! Шагом – арш!

* * *

Что всегда интересовало Синюгина и никогда не поддавалось его пониманию, это взаимоотношения женщин и времени.
«Я уже готова», – и при этом собирается еще час. «Выходим! Бегу!» – и неспешно красит губы перед зеркалом.
А заходов «Ой, я забыла. Сейчас, минутку!», могло быть и больше десяти. Синюгин привык.
Тут можно было только ждать. Торопить бесполезно.
Но таких сборов, как у Маринеллы, Синюгин еще никогда не видел. Во‐первых, у нее был дорогой парфюм и помада – куда там его прежним пассиям. (Хотя Синюгин встречался как-то с женой комбата, вот она была фифа. Роман был неистовый, словно опера «Кармен» в провинциальном театре, его даже приходили бить бойцы, но ушли, слегка помятые. Сильно Синюгин их бить не стал, они ж люди подневольные. А сам комбат не пришел, побоялся. Но в итоге все закончилось, когда Синюгин начал чувствовать перебор. Душок провинциального театра, водевиль. Ну, к черту.) Во‐вторых, квартира у Каленовых была огромная, но Синюгину порой казалось, что пигалица находится в десяти местах одновременно.
И в-третьих: она собралась быстро. Даже – поразительно быстро.
Как опытный человек, он оделся в пятнадцать минут и вышел на лестничную площадку – стал ждать. С женщинами как в дозоре – никогда не знаешь, когда все начнется, но всегда, в любую секунду, нужно быть начеку. Иначе конец. Подкрадутся сзади, прыгнут на плечи и перережут глотку, что твой самурай. И брызнет кровь нерадивого кавалера на стены.
На площадке было тихо и спокойно.
Синюгин вздохнул. Хорошо.
Раньше, когда курил, он знал, чем себя занять. За куревом вообще время летит незаметно.
Позже, когда бросил, он маялся от безделья. Курить в такие моменты хотелось зверски, привычка.
Поэтому он начал повторять движения тансудо – корейского боевого искусства. В Корее он тогда не тратил время. Это было похоже на боевое самбо, к которому он привык, но по-другому.
Координация у него всегда была прекрасная. Синюгин без ложной скромности считал себя способным освоить любое, самое замысловатое движение. Когда ждал выписки в госпитале около Пхеньяна, на спор освоил американский танец линди-хоп, его танцевали два шарнирных негра – в госпитале работал телевизор для офицеров, там шло американское и южнокорейское телевидение. Негры были великолепны. Какие-то братья… забыл. Синюгин почесал лоб. Потрясающая скорость и легкость движений, местами чистая акробатика, но с поразительным, животным чувством ритма и нутряным ощущением музыки.
Забившийся на спор Синюгин бродил по парку рядом с госпиталем и мысленно прокручивал увиденное, раз за разом, словно прокладывал для своего тела карту действий. Медленно, еще медленнее. Это был скорее интуитивный процесс. Главное, держать музыку в голове. А негров в затылке. Они там танцевали у него долго, почти целый час.
Потом он разучивал в одной из беседок, пробовал телом созданный, пройденный им самим негритянский танец…
А потом Синюгин вернулся в офицерскую гостевую.
Собралась толпа. Офицеры – и наши, и корейцы, и китайские добровольцы. Пришли медсестры. И доктора пришли, один из них был француз-интернационалист. Синюгину поставили пластинку с другими неграми, но тоже шарнирными. Он послушал – кивнул, да, подходит.
Синюгин выдохнул, поправил пижаму. Потом растерянно повел головой. Танцевать линди-хоп в больничной пижаме было как-то глупо. Раненые офицеры переглянулись. Для него нашли пиджак, брюки, рубашку, галстук и даже блестящие, щегольские ботинки в размер и в два цвета.
Он выдохнул, сказал неграм в затылке: «Поехали, товарищи негры». Пластинка закрутилась. Музыка зазвучала. Ритм, ритм, ритм. И Синюгин поймал ритм, сбитый характерный ритм линди-хопа, джазовый, уловил его всем телом, как ловит антенна радиоволну, и начал танцевать…
Он выиграл пари. С блеском, хотя сам остался в итоге недоволен. У негров было что-то еще, что он не до конца уловил. Они были и профессионалы, и танцоры от бога. К тому же ранение давало о себе знать – не во время танца, а после.
Офицерский салон взорвался аплодисментами. «Давай нашу», – крикнул кто-то. Зазвучала гармонь (где взяли, бродяги?), русская, и Синюгин пошел в пляс. Прямо как был, в пиджаке и двухцветных ботинках.
А потом, на следующий день, его наперебой начали учить.
Француз-доктор показывал ему движения сават и сошон – французского бокса, в том числе давно запрещенные в спортивном варианте, и Синюгин узнавал многое из того, что было у Ознобишина, и в самбо, и в джиу-джитсу. Но было и что-то необычное, характерное только для марсельских грязных окраин. Безжалостные удары пальцами ног в висок и в уязвимые места. Грязные приемы уличной драки.
А потом к нему подошел кореец.
– Товарис, – сказал он с сильным акцентом. – Я бы сотел…
Он учил его тансудо, древнему боевому искусству корейцев. Они дрались с его помощью против японских пиратов.
Его учили все, наперебой. Синюгин впитывал как губка. А потом, через пару дней, его вызвал к себе особист и сделал втык за буржуазные танцы. Потом прищурился и похвалил. Налаживайте контакты, товарищ Си Ню Гин, налаживайте. Нам все пригодится. Синюгина передернуло. Стало противно и мерзко, он повернулся и вышел. Особист задумчиво смотрел ему вслед. Потом взял трубку и набрал номер.
«Я вам не б…ь площадная, чтобы контакты налаживать», – сказал Синюгин особисту.
Лестничная площадка. Гул поднимающегося лифта и вечерняя синяя Москва за окном. Синюгин повернул ладони, как учил тогда Ким Пхе Чжу, товарищ Жу, и мягко пошел. Левая нога, правая. Кулаки к бедрам, переход, плавный выпад, удар ногой. Переход. Как всегда, движения завораживали его, словно гипнотический танец. Дыхание. Сосредоточенность. Энергия.
«Тебе надо в артисты, – говорил ему приятель там, в Иркутске, воздушный акробат Володя. Они вместе выпивали. А когда выпивали, начинали ходить на руках, прыгать и вообще чудить. – У тебя не тело, а песня. Айда к нам, в цирк?»
Володя полгода назад разбился, упал с трапеции. Говорят, по пьянке.
Жаль, хороший был мужик.
Когда Синюгин повернулся, перед ним была пигалица. Она рассматривала его, словно перед ней было какое-то неведомое передовой советской науке, но очень любопытное животное. Из экзотических стран. Синюгин моргнул, затем мысленно выругался. Пропустил, лопух!
– Поехали? – спросила Маринелла. И сразу: – Ух ты, что это было?!

* * *

– Ну же, Синюгин, не бойтесь сказать девушке, что она сегодня прекрасна.
Капитан невольно засмеялся. Эх, дает.
Пигалица серьезно кивнула:
– Вот. А я думала, ты всегда такой серьезный.
Такси ждало у подъезда. Серая «Победа» с шашечками, за рулем – усатый водитель в форменной фуражке. Синюгину фуражки московских таксистов напоминали головные уборы полицейских из американских гангстерских фильмов. Поля не круглые, а граненые, как у стакана.
– Куда едем, молодежь?
Синюгин поднял брови, посмотрел на пигалицу. Он вообще понятия не имел, куда они собрались.
– Солянка, один, – невозмутимо ответила Маринелла. Пигалица приоделась и накрасилась, и тоненькая, и изящная, с аккуратным носиком, сияла даже не красотой, а какой-то совершенно идеальной балетной грацией. Большой рот уже не казался чем-то неправильным. Она не пыталась складывать губы, как делали знакомые Синюгину девушки, гузкой.
Может, поэтому и было красиво.
Органика, естественность. Чистота.
Машина завелась, ровно зарокотал мотор. Щелк, передача, и машина мягко и аккуратно тронулась, словно оторвался от подъезда воздушный шар в небеса. Шофер-то мастер.
На мгновение зеленоватые глаза Мари-Маринеллы встретились с глазами Синюгина.
Капитан вздрогнул. Затылок свело от мурашек.
Пропал, Синюга. Медный кувшин, синяя растрескавшаяся эмаль, гулкое небо над Казахстаном…
Пигалица, напомнил он себе. Ага, пигалица.

* * *

Вечеринка. Солянка, дом 1. Бывший дом Московского
купеческого общества 
Дверь открыла блондинка в сером платье в облипочку, с какой-то прической по французской моде – волосы стянуты на затылке в высокий узел. Миловидная, даже красивая скорее. Только ее портила чуть капризная нижняя губа. Когда блондинка закрывала рот, лицо принимало странное, замкнутое выражение, словно не от мира сего. Синюгин пропустил вперед Маринеллу, шагнул следом.
Дом был полон гостей. Звучала музыка. Что-то незнакомое Синюгину, но явно западное.
Синюгин огляделся. Многие курили, в том числе и девушки. Дым стоял столбом.
Странные молодые люди. Очень… современные. Да, именно так. Синюгин решил, что порой это звучит как ругательство. «Очень современные молодые люди». Так и хочется дать в пятак с разворота.
Вернулась блондинка, помахала полной, красивой ручкой, словно разгоняя дым. Талия у нее была осиная, бедра широкие. Интересно, как она танцует?
Синюгин сообразил, что оценивающе оглядывает блондинку и одернул себя. Спокойно, капитан. Стоп, машина. Сегодня у тебя другая задача.
– Проходите, не стесняйтесь, пожалуйста, – сказала блондинка. – Все свои. Кто это с тобой? Мари, ты виски будешь?
– Конечно, – безмятежно ответила Маринелла.
Синюгин как-то ошалело повел головой. Вот, егоза.
– Она не будет, – сказал он.
– А ром?
– Нет!
Девушка насмешливо вздернула брови, посмотрела на Синюгина. Затем кивнула и тут же исчезла, скользнула, словно крошечная ловкая рыбка в толпу. Дым в квартире стоял коромыслом, хотя Синюгин отсюда видел, что окна открыты настежь. Он потянул носом воздух. Курево. Незнакомый, но явно приятный табачный запах – хороший табак. Синюгину вдруг нестерпимо захотелось подымить… Впрочем, просто подышать табачным духом – вполне достаточно.
– Мне еще долго ждать? – прошипела Маринелла. Синюгин поднял брови. Такой реакции он не ожидал. Девушка встала к нему спиной, чуть наклонила голову – Синюгин видел теперь беззащитную шею. До него не сразу дошло, что нужно помочь Мари снять плащ. Тоже мне, джентльмен.
– А вот и мы!
Веселая компания вломилась в квартиру, с порога кинувшись шутить и обнимать присутствующих. Молодые люди, особенно молодые для тридцатилетнего Синюгина, шумно радовались встрече и острили напропалую. Игры слов Синюгин не понимал, словно они говорят на каком-то птичьем диалекте.
– Что это за темные личности? – спросила Мари.
– Наоборот, светлые! Надежда советского кинематографа. Будущее. Студенты ВГИКа, режиссеры. Андрон! Андрюша! Проходите же, ребята. Все вас ждут.
Оба приятеля, слегка развязные и уже где-то выпившие, прошли мимо Синюгина в комнату. Приветствия и крики стали громче. Бородатый, что повыше, тащил чугунок – настоящий, деревенский. Синюгин даже отсюда чувствовал сладковатый запах запеченной в печи картошечки. В животе заурчало.
Синюгин в общем гвалте слышал только обрывки разговоров. Все это звучало как шифровка, как чужой, но всем местным понятный язык.
– В нашем искусстве образовался моральный вакуум, и мы рождены, чтобы его заполнить, – говорил, слегка рисуясь, словно в шутку, худощавый студент, со впалыми щеками.
– Сейчас я намерен заполнить свой вакуум водочкой, – басом объявил здоровый парень, по виду – борец.
Студенты ВГИКа. Бойкий и еще один бойкий. Два болтуна.
Один высокий, чуть полноватый, с круглым лицом, в очках. Трепло. Другой высокомерный, худой. С усталыми, страдальческими, как на иконах святых, глазами. Но тоже трепло:
– После войны весь мир, все мы утратили культуру. Культура рухнула. Хотите верьте, хотите нет. Мы катимся в пропасть, разбегаемся в разные стороны. И нет ничего, что могло бы нас, человечество, объединить.
Понимающие улыбки. Табачный дым. Хрип граммофона.
– Товарищи! – в разговор вмешалась девушка со страдальческим лицом. – Разве нет надежды? Мы живем в такое время! В такое необычное, в такое интересное время!
Ничего, что могло бы нас объединить? Синюгин покачал головой. «Война», – сказал генерал-майор Варрава. Война уже началась.
Если после той войны культура скатилась в тартарары, то что будет после этой?
– Ничего не будет, – сказал худощавый. – Можете мне поверить.
– Ничего? – переспросила брюнетка.
– Ничего. Никакой лидер, никакая религия нас не спасет – только гений, который сменит нравственный ориентир человечества.
Умный, с уважением подумал Синюгин. Оглянулся – Маринеллы рядом уже не было. Вот ведь! Только на секунду отвернись.
– Но позвольте… – начала брюнетка со страдальческим лицом. Дальше Синюгин не слушал, хотя было интересно. Он пошел искать Маринеллу.
Девушка в голубом платье стояла к капитану спиной, держа руку с сигаретой наотлет. Сизый дымок поднимался к потолку. Хорошая фигурка. Капитан оценил и двинулся дальше. Куда эта пигалица подевалась? Ну, из квартиры не сбежит, найдем…
Этот худощавый немного понторез, конечно, думал Синюгин на ходу. Но что-то в этом есть. Вон как загнул – гений, который сменит… как там? Ориентир?
Девушка с сигаретой повернулась.
Синюгин замер. Табачный дым, казалось, теперь плыл медленно-медленно, словно застывающее на морозе дыхание. Минус сорок, не меньше. Звуки отдалились. Красивые, полные губы девушки шевельнулись.
– Что? – переспросил Синюгин. Время снова набрало привычный ход. Дым плыл и исчезал. Звуки вернулись. Гул, гомон, женский голос, поющий по-французски. Звон бокалов и голоса спорщиков.
– Это вы, – сказала девушка.
– Да, – сказал Синюгин. – Это я.
– А это я.
Это была та девушка из самолета, стюардесса. Наташа. Форменная юбка. Красивые ноги в темных чулках. Долгое ожидание у трапа.
Аккуратный шарфик на шее. Красиво.
В голубом платье и в макияже она была хороша, но – по-другому.
– Вот так встреча, – сказал Синюгин. Он сам себе казался заезженным и банальным, словно поцарапанная грампластинка с популярным певцом, но остановиться не мог.
– Да, невероятное совпадение.
Они как-то неловко потоптались.
– Как говорится, человек полагает, а Бог…
– Это потому что даже богам надо иногда помогать, – раздался знакомый светлый голос. Лейтенант Каленов возник из клубов табачного дыма – в гражданском, красивый, как на картинке. Открыл рот, явно собираясь добавить что-то современное и бойкое. Но не успел. Прежде чем Каленов заговорил, появилась прежняя блондинка и крикнула:
– Товарищи! Господа, гасим свет! Медленный вальс!
Гул голосов. «Нет, зачем?» и «Да, да!». В соседней комнате и в общем коридоре погасили электричество и зажгли свечи. Их передавали из рук в руки, много. Зазвучала музыка. Свечи оказались на столах, на книжных полках, на подоконнике. В руках танцующих. Медленная тягучая мелодия плыла в воздухе. Полутьма.
Ну, конечно. Синюгин прищурился, спокойно кивнул Каленову. Тот улыбнулся, сделал глазами «вот так-то, товарищ капитан» и взял девушку под локоть. Подвел ближе.
– Знакомьтесь, – сказал Каленов, по своей привычке чуть рисуясь. – Мой хороший друг и старший товарищ, капитан Синюгин. Синюгин, это Наташенька.
Говоря так, Каленов глазами показал на девушку. Мол, хватай и беги.
Тут до Синюгина наконец дошло, что происходит. Капитан мысленно вздрогнул. Лейтенант нашел Наташу и привел ее сюда – для встречи с ним. Обхохочешься. Животики надорвешь. Докатился, Синюга, тебя уже сватают. И кто! Салага, зеленый юнец.
Ну, Каленов, ну сваха дорогая, дай срок, ты у меня попляшешь.
– Белый танец, – объявила блондинка. – Дамы приглашают кавалеров! Девушки, активнее, активнее! А то не достанется! Мужчинки нынче нарасхват.
Синюгин вдруг узнал мелодию. Конечно. В Венгрии он слышал ее не раз… в костелах. «Аве Мария», гимн Богородице. В Будапеште, в королевском костеле, высокий чистый голос девушки взлетал под самый свод, расширялся в стороны. Хрустальный и хрупкий. И опускался мурашками по спине Синюгина. Капитан слушал как завороженный. Он тогда еще подумал – ну, теперь понятно, почему католиков больше, чем православных. А потом Синюгин вдруг вспомнил скрюченные черные тела русских солдат, срочников, подвешенные на деревьях, втоптанные в мостовую, брошенные в канавы, сожженные заживо. Толпа пытала их, убивала долго и сладострастно – обычные люди превратились в зверей. Синюгин сам видел, как какая-то старая венгерская фрау в шляпке и в очках, с растрепанными седыми волосами, била подвешенного за ноги солдатика зонтиком, азартно тыкала острием в лицо. Он был еще жив…
Синюгин тогда подумал, что «Аве Мария» – это плач по ним, обычным срочникам, молодым ребятам из уральской, сибирской, рязанской глубинки, которых убивали ни за что.
– Берите свечи! – снова заговорила блондинка. – Слышите?
– Потанцуем? – спросила Наташа. В ее глазах мерцало пламя свечей. Синюгин мотнул головой, отгоняя воспоминания, и шагнул вперед.
Они танцевали.
Синюгин чувствовал под ладонями ее теплое тело. Чувствовал запах ее волос, сирень и что-то еще, женское и древнее. Голова слегка кружилась. «Аве Мария» в исполнении оркестра, без голоса, плыла над теплым мерцанием свечей, над комнатой коммуналки, над всем этим живым и загадочным миром.
Миром обыкновенной жестокости и невероятной доброты.
Он не узнавал в тот, пятьдесят шестой год венгров. Добрые, щедрые и веселые люди, что во время его службы за границей лихо подъезжали на украшенных лентами бричках к воротам танковой части и звали русских на свадьбу, на гулянье, просто так. Сколько вишневой палинки было тогда выпито, Синюга? Сколько гуляша съедено, сколько танцев станцовано? Сколько тостов за русских и за мадьяр поднято? За вечную дружбу и братскую любовь?!
Они танцевали. Медленно кружились в полутьме.
Мелодия затихла на чистой, хрустальной ноте – так, что екнуло сердце. Наваждение закончилось.
Зажгли свет. Не везде, только в коридоре и на кухне, в комнате пары продолжали танцевать. Кто-то поставил другую пластинку. Синюгин отпустил талию девушки, отступил назад. Хотел что-то сказать, открыл рот… Заметив, как напряглось лицо Наташи, повернулся…
– Я смотрю, товарищ Синюгин, вы времени даром не теряете, – сказала пигалица.
Синюгин неожиданно смутился.
«И чтобы ни один волос…» – вспомнил он наказ Варравы. Черт, растяпа. На несколько минут позабыл, зачем ты здесь.
– Мари, – начал он.
– Ничего-ничего, товарищ Синюгин, – сказала насмешливо пигалица. – Не маленькая, понимаю.
«Да что ты понимаешь», – подумал Синюгин с досадой. Но пигалица уже кивнула Наташе, как старой знакомой, и говорила:
– Товарищ Синюгин хороший, но совершенно неорганизованный. До сих пор не знает по-испански «я тебя люблю» и «я достану для тебя эту звезду, моя любовь навеки». Вот приходится выгуливать этого сибирского медведя, приучать к обществу. Вы здесь откуда? Вас Боря пригласил?
– Да, но… – Наташа растерялась. Пигалица покровительственно, с апломбом шестнадцати лет, взяла Наташу под локоть.
– Пойдемте, дорогая, вы все-все должны мне рассказать!
Синюгин сделал было шаг… Пигалица резко повернула голову, глаза сверкнули:
– А вы, Синюгин, останьтесь! Это наше, девичье, комсомольское дело.
Наташа беспомощно оглянулась на капитана, но пигалица была неумолима. Утащила стюардессу за собой в другую комнату. Синюгин остался, как идиот, посреди прокуренной гостиной. Постоял. Потом сплюнул мысленно, подошел к столу и налил себе рюмку водки. «Московская особая», 56 градусов. Живут же люди, даже водка у них в Москве крепче. Залпом опрокинул. Взял кусочек ржаного хлеба, втянул ноздрями сырой, теплый запах. Хорошо. Водка пошла отлично. Намного лучше спирта, хотя согревала не хуже. Жидкий огонь.
Голоса. Приветствия. Синюгин обернулся. В дверях встречали какого-то смущенного молодого человека в плаще и в толстом шарфе. Словно сейчас осень.
– Кеша, иди к нам, – позвал толстый басом. – Иди, познакомься. Здесь люди, – сказал он значительно, словно там, где сейчас был «Кеша», были не люди, а кто-то другой. Другие животные.
– Кто это? – спросил Синюгин вполголоса. Сосед обернулся, смерил капитана взглядом.
– Кто?
– Вон тот, в шарфе. Мягкий.
В первую очередь Синюгина поразила грация движений незнакомца. Словно балет. Точные и невероятно пластичные движения. Он мог бы быть опасным противником, если бы был бойцом. Или боксером. Правда, боксер с таким беззащитным смущенным лицом… мда.
– Что вы? Это же князь Мышкин!
– Князь? – Синюгин не мог сообразить, откуда взялся князь в советской Москве 1959 года. Наверное, завели. В Москве сейчас запросто заводили любую нечисть.
– Да ты что, не узнал, старичок? Это же сам Смоктуновский! Он «Идиота» играет у Товстоногова в БДТ. Будешь в Ленинграде, сходи. Но даже контрамарочку, говорят, достать невозможно. Люди в окна лезут, чтобы хоть одним глазком… А тут тебе все – даром. Сейчас он будет читать Пушкина. Он исключительно читает Пушкина.

  Духовной жаждою томим, 
  В пустыне мрачной я влачился, — 
  И шестикрылый серафим 
  На перепутье мне явился… 

Кисти мягкого порхали грациозно, гипнотически. Синюгин засмотрелся. В табачном дыму разносился мягкий, удивительно приятный голос. Перед глазами Синюгина явился шестикрылый серафим… Ярко, как во вспышке пламени. Удивительно, никогда не любил стихов, подумал Синюгин. А тут вот в чем дело.
– То есть вы – общественник? – спрашивал бородатый у худощавого.
– Нет, конечно. Я эгоист, который больше всего боится страданий тех, кого любит.
– Вы что, серьезно никого здесь не знаете? – рядом опять оказалась та блондинка, с капризным ртом.
– Нет.
Синюгину называли имена. Андрей Тарковский. Андрон Михалков. Гена Шпаликов. Саша Гордон. Слава Овчинников, композитор. Рерберг, бабник-оператор, страшный человек. Блондинка вздохнула, кажется, неведомый Рерберг задел и ее нежное сердце.
– Тарковский? – вмешался в их разговор какой-то субъект, чуть постарше, с наглыми глазами. Он был в клетчатой рубашке и в черном пиджаке. – Кто этот вьюнош со взглядом горящим и худым лицом?
– Ромм считает его гением, – негромко сказал второй студент-вгиковец. Кажется, даже с легкой завистью.
Синюгин снова посмотрел на парня. Тот со своими дурашливыми манерами, со своим свитером, с прической, с этой дурацкой отросшей челкой, с ухмылкой и худой шеей, на гения походил мало.
Но неведомому «Ромму», видимо, было лучше знать.
– Мы с Андроном написали сценарий «Антарктида – далекая страна», – вещал пухлощекий, в очках. Синюгину он напоминал Пьера Безухова, неуклюжего, странного, но милого. – Отрывки издали в журнале «Советский экран»…
О! Наглоглазый присвистнул.
– Кто это? – спросил Синюгин вполголоса.
– Гении, – сказала блондинка. Синюгин посмотрел на нее внимательно. Нет, она не шутила. В этой компании звание гения раздавали легко, как медали за выслугу лет.
– Сейчас придут поэты, – сказала блондинка. – Женя Евтушенко, тоже придет. Представляете? Сам Евтушенко! Женечка потрясающий!
– Он тоже гений?
– Конечно!
– Понятно.
Синюгин огляделся.
– А кто этот бородатый… борец?
Пигалица посмотрела и фыркнула:
– Темнота вы, товарищ Синюгин. Какой борец, это Слава Овчинников. Композитор.
– Композитор?
Да, Синюга. Тебе лучше молчать. Сойдешь за умного.
Хотя для этого… Синюгин почесал затылок. Для этого, пожалуй, придется еще и постараться.
– Дюша, душа моя, – попросил композитор соседа, пухлощекого Андрона. – Плесни водочки до краев этого наперсточка.
В наперсточек легко поместилось бы и полбидона.
Снова зазвучала музыка. Судя по ритму, пластинка с какой-то западной модной музыкой. Очень современной. Синюгин поставил рюмку и огляделся. Было накурено. Несколько человек сосредоточенно танцевали в табачном призрачном тумане медленный танец, разбившись на парочки.
Незнакомый певец выводил мягким, каким-то кошачьим баритоном слова:
Вайз мен сей. Онли фулз лав ми. 
Все это, и мелодичная музыка, и иностранные слова, и общая «икающая» манера исполнения – все это было необычным, завораживающим. Синюгин против воли заслушался. Эта музыка чем-то напомнила ему тех шарнирных негров.
Под это действительно тянет танцевать.
Он всегда умел и любил двигаться.
Стиляги. Синюгин даже в своей дремучей дивизии под Иркутском слышал это слово.
Клоуны. Преклонение перед Западом. Танцевать «стилем» и прочее.
Синюгин повертел головой. Где же пигалица? Куда она подевалась?
– Хорошая песня, – сказал он вслух. Тягучий кошачий тембр певца. Дым в воздухе. Запах горящего воска и крепкого табака. – Мне нравится.
– Серьезно?
Может, тут в Москве принято переспрашивать. Или у товарища контузия, со слухом плоховато. Одно «но» – больно уж мерзкая ухмылка была у худомордого, словно он издевался над ним, неотесанным капитаном Синюгиным.
Худомордый закатил глаза, цокнул языком:
– Нравится музыка? И где же ваш квасной патриотизм?
– Квасной? – Синюгин с недоумением поднял брови.
Худомордый улыбнулся, так, что кожа туго обтянула костистое лицо.
– Понимаете, есть такое слово «квас». От этого слова и происходит выражение «квасной патриотизм». Или вы не знали, товарищ?
– Не знал, – сказал Синюгин. Ему вдруг стало интересно, что еще этот усатый, с худым лицом скажет.
– Какое именно слово составляет для вас тайну, товарищ военный? – из каждого слова, каждого звука, как из камней в синюгинском сне, сочилась мерзкая, язвительная слизь. – Патриотизм?
Теперь Синюгин старательно прислушался к тому, что происходило у него внутри. Внутри Синюгина стояла мертвая тишина, в которой разлетались черные хлопья ядерных осадков. Вспышка и гриб на горизонте. Потом идет ударная волна, шок. Затем тепловая волна, раскаленная. Которая выжигает все. Третьей волной – излучение. Сначала Синюгина тряхануло от слов усато-худомордого. Затем словно накрыло жаром. Это был гнев. Затем – что-то еще. Радиационное излучение, невидимые глазу лучи-убийцы. Эти последние покинули тело Синюгина и просветили тело худомордого до последней косточки.
Синюгин смотрел и видел рентгеновский снимок худомордого.
Вот здесь смещение позвонков.
А здесь, положим, будут переломы.
И Синюгину снова стало интересно. Но теперь интересно, что именно он, Синюгин, с этим усато-худомордым сделает, когда ударная волна достигнет пределов синюгинского тренированного тела – и разорвет в клочья эту тонкую металлическую оболочку. И атомный гнев выйдет наружу.
Прощай, худомордый.
Интересно, убью я его или нет? Синюгин мысленно выругался, осознав, о чем сейчас думает. Еще не хватало таких убивать. Хотя… надо бы. Хотя бы морду набить.
Он поднялся. Шагнул вперед…
– Синюгин, стойте, – произнес чей-то голос. Пигалица. – Не надо ничего делать. Я ухожу. Можешь меня не провожать. Хотя нет… проводите меня, Синюгин. Я настаиваю.
Синюгин шагнул за ней. Худомордого он просто своротил плечом с дороги. Тот хотел было возмутиться, но не стал. Возможно, ощутил своим телом ту жутковатую вибрацию металлического корпуса, что не давала капитану взорваться и разнести «товарища» на обгорелые ошметки.
– Товарищ Синюгин?
Перед Синюгиным снова оказалась она. Прекрасная из «Ту‐104». Голубой аккуратный шарфик на изящной шее. Стюардесса по имени Наташа.
– Уже уходите?
Глаза Наташи сияли лихорадочным блеском, словно она была слегка пьяна. Может, так и было. Синюгин чувствовал легкий аромат налитого солнцем винограда, сладкого крымского портвейна и ее нежной бархатной кожи.
Длинноногая. Гибкая. Опасная. Желание. «Держи себя в руках, Синюга».
– Может, останетесь?
Синюгин с усилием, словно у него заболела шея, покачал головой:
– Мне действительно нужно ее проводить.
– Я… – она запнулась. Сияние винограда и глаз. – Я понимаю. Прощайте, Синюгин.
– Прощайте, Наташа.

* * *

Ночь. Улица сияла огнями и ясным, мокрым асфальтом, вымытыми дождем камнями тротуара. Синюгин глубоко вдохнул этот сырой, свежий запах – и пришел в себя.
«Нет, я не бомба. Я человек».
– Мари, – сказал он. Пигалица обернулась:
– Что?
– Давай пройдем пешком. Прогуляемся.
Она посмотрела на него молча и странно, затем вдруг кивнула:
– Давайте.
И сбросила туфли. Взяла их за ремешки и пошла, помахивая ими, словно так и должно быть.
Надеюсь, мостовая теплая, подумал Синюгин. А потом ни о чем не думал, только смотрел, как она идет, легко и изящно, словно танцуя, а вокруг – все самое лучшее в мире.
Москва. СССР. Наша Родина. Что может быть лучше?
«Дурак этот, со своим квасом…» – запоздало подумал Синюгин. А потом выкинул квасного дурака из головы.
Они долго гуляли. Бродили туда, сюда, а люди шли им настречу и улыбались. Такого единения и покоя, мирного счастья, Синюгин не помнил, пожалуй, с детства. И даже там это было по-другому.
Ночь.
Стрекот кузнечиков. Воздух пах сладостно и пьяняще. Что-то было в этом воздухе, что настроение Синюгина изменилось еще раз. Нет, это был не родной Урал. Но свое, родное – и тут квасной дурак был не прав. Видимо, у того дурака совсем атрофировалось, отвалилось, как дурной хвост, чувство Родины.
Трамвай загремел, словно жестяная коробка с леденцами, зазвякал, прокатил мимо Синюгина и пигалицы, обдав их теплой волной. Синюгин глубоко потянул воздух носом. Единый запах мазута, электричества и металла ворвался в его голову, заполнил капитана без остатка.
И света, и молодости.
И лета. Прощального мирного лета.
Это был синий трамвай с передними окнами водительской кабины, наклоненными назад, словно крошечные глаза под мощными набровными дугами – но при этом казался не громилой-неандертальцем, а скорее задумчивым очкастым студентом-ботаником.
Из трамвая лился яркий электрический свет. Трамвай ехал по пустой в этот час ночной улице, сверкая словно электрическая елка. Похоже, он возвращался в парк. Окна были раскрыты. Жара.
Синюгин увидел одного из пассажиров – молодого парня, который стоял у окна и махал им с Маринеллой. Просто так махал, от радости и свободы, от молодости и доброты. От душевной щедрости. Парень (Синюгин знал это наверняка) не завидовал ему – что, мол, идет такой с босоногой красавицей по ночной Москве, а радовался за них обоих. Больше даже за Синюгина радовался.
Синюгину опять стало страшно. Он представил, как такой же парень махал гуляющей парочке вечером 21 июня 41‐го, за несколько часов до начала войны. Он так же был полон молодости и доброты к миру…
И он, возможно, погиб еще в первых числах сентября того страшного года.
Как его, Синюгина, отец.
«Это война, Синюга, – сказал Варрава. – Поэтому надо жить сейчас».
Надо жить. Надо. Жить.
Синюгин вдруг запрокинул голову и увидел звезды над Москвой.
Их было много. Целый миллиард.
Целый миллиард других миров. И, возможно, где-то там, за тысячи световых лет от Земли, на далекой планете инопланетный парень ехал в светящемся в ночи трамвае и махал кому-то рукой.
Напротив парня в трамвае сидела девушка-кондуктор и улыбалась, глядя на парня. Красивая. Почти как… почти как Мари. Мари-Маринелла. «Посвященная морю». Босоногая моя печаль.
– На что ты смотришь? – спросила вдруг пигалица. Она держала туфельки в руках за ремешки. Тоненькая, хрупкая, гибкая. Талию пальцами можно обхватить. Синюгин улыбнулся:
– Не знаю. На людей. На тебя.
Пигалица задрала нос:
– И что же вы видите, товарищ капитан Синюгин?
Синюгин молчал улыбаясь.
Он хотел вобрать взглядом эту тоненькую фигурку в платье, чтобы, когда придет пора умирать – а это время, возможно, скоро наступит, – ему было что вспомнить. Было за что умирать.
Пигалица вдруг посерьезнела.
– Почему вы так смотрите, Синюгин? – на последнем слове ее голос дрогнул.
Это все еще была ирония. Все еще защитный слой, в который одеваются современные люди, чтобы не подставлять под чужие режущие взгляды живую плоть и кровь. Но сейчас эта стеклянная толстая корка трескалась, давала сбой. Ломалась, как подтаявший лед под ногами.
– Почему ты так смотришь?
Над головой Синюгина открылась где-то высоко на этаже форточка и чей-то голос закричал:
– Да целуй ты ее уже!
Маринелла засмеялась. Синюгин с досадой пожал плечами.
Он почти не пил сегодня, но чувствовал себя пьяным.
«Потому что ты самое прекрасное, что есть на земле», – хотел он сказать, но не сказал.
Кто он такой, чтобы говорить такие слова?
Поэт, что ли? Как те, из Политехнического? Роберт Рождественский? Андрей Вознесенский? Евтушенко? Нет. Он даже не гений, как молодые парни из ВГИКа.
Он пожал плечами, с усилием. Дернул головой. Он не поэт. Он всего лишь пехота, махра. «Солдат апокалипсиса». Чужие слова, чужая мысль, не его. «Солдат конца мира».
– Так, – сказал он. Глаза Маринеллы, только что сиявшие, как звезды над Кремлем, погасли.
– Эх, Синюгин, Синюгин.
Расстояние между ними стало меньше.
Синюгин смотрел в сияющее, красивое, неправильное лицо Мари-Маринеллы. В эти сияющие звездами глаза цвета казахстанского неба.
Повеление было столь сильным, что Синюгин наклонился. И поцеловал эти губы.
«Гори все синим пламенем, дальше никакого мира не будет».
Ракеты взлетали в черное небо, вспыхивали между звезд отделяемые ступени, сполохи реактивного огня раскаляли воздух до невозможности дышать, сверкающий металлом спутник уходил в полет вокруг Земли, посылая сигналы «бип-бип-бип», а он все не мог оторваться.
Усилием воли оторвался. Голова кружилась.
– Наконец-то, Синюгин, – сказала пигалица мягко, словно давно этого ждала. – Наконец-то.
«И чтобы ни один волос…»
– Нам пора домой, – сказал Синюгин. Отстранился, замотал головой. «Что творишь, Синюга?!» Он попытался отстраниться, но она не дала.
– Синюгин…
– Домой.

* * *

– Иди спать, Мари, – сказала Мария Ивановна мягким, грудным голосом. И стало ясно, что ослушаться этого голоса невозможно.
– Но, мама! Я…
– Спать.
…А вот «фельдмаршал Машенька» была непростая.
Когда у Синюгина закончилось терпение ждать Кубы, его начало тянуть на странные подвиги. Спрыгнуть с моста над Москвой-рекой – ранним утром, когда туман белой пеленой заволакивает поверхность воды и все кажется призрачным и смутным. Смутно было в такие моменты на душе у Синюгина. Иногда, просыпаясь посреди ночи, он лежал в темноте гостевой комнаты – ему выделили диван, – слушал мерное биение маятника на огромных напольных часах, тиканье стрелок – и не мог понять, где оказался. В каком жутком и потустороннем месте…
(маска красной смерти)
Тут было все гигантское и искаженное. Эту неправильность Синюгин во сне ощущал физически, хотя не мог бы сказать, в чем она выражается. Нагромождение темных плит, заросших мхом и сочащихся зеленой слизью, – оно отвращало и привлекало, как привлекает что-то запретное, вроде курения в детстве. Впрочем, в его деревне все курили – и мальчишки начинали рано смолить, а потом началась война и все, кто постарше, ушли на фронт. А мальчишка Синюгин пошел «робить», попыхивая самокруткой в зубах и сплевывая желтую махорочную слюну, как взрослый. Это была осень 41‐го. Через месяц пришла похоронка на отца…
И ни точного дня, ни места смерти. Только «скончался от ран».
Впрочем, он отвлекся.
Синюгин открывал глаза в своем сне и пытался разглядеть нечто, что находилось рядом, за этим нагромождением чудовищно обработанных камней неправильной формы. Там явно что-то было. Оно ворочалось в темноте, которая никогда не знала солнечного света, и вздыхало. И от этих ворочаний, от этих камней, покрытых странной слизью, от вздохов и чего-то еще, мрачного и тяжелого, как тамтамы дикарей-каннибалов, Синюгину становилось жутко. Сердце билось как заведенное, лихорадочно, торопливо, болезненно, словно с тяжелейшего похмелья. В «Группе 30», куда он попал после Корейской войны, о снах было положено рассказывать. Это было как «Отче наш», назубок. Проснулся, иди к Дормидонтычу, рассказывай, что снилось. Даже если бабы голые. Или там глупости с глотанием ежей или падением со скал.
Или ходишь во сне без штанов на центральной площади.
Дормидонтыч слушал тебя, кивал, поддакивал, подсказывал и потом ставил галочку. Или что-то писал. «Интересно, что бы он сказал по этому поводу?»
– …Закончили шекспировские паузы, – произнесла Мария Ивановна. – А ну-ка, девица, марш спать! И без разговоров. А мы с Синюгиным будем пить чай. С малиновым вареньем.
Синюгин украдкой вздохнул.
Пигалица фыркнула и удалилась, сверкая голыми пятками. Синюгин проводил пятки взглядом, поднял голову и встретился глазами с Марией Ивановной.
– Пойдем на кухню, – сказала она. – Чай стынет.
«Фельдмаршал Машенька» рассусоливать не стала:
– Позволь мне намекнуть, Синюгин. Такое сокровище, как моя взбалмошная девица, на дороге не валяется. Ей пятнадцать, тебе ближе к тридцати…
– Тридцать один, – сказал Синюга. Хотелось буркнуть что-то недовольное, но больше – провалиться сквозь землю. Впрочем, провалиться сквозь землю – для «Группы 30» эта народная шутка была совсем не шуткой. «Группа 30» знала, как проваливаться сквозь землю… И что провалившегося там ждет.
– Тридцать один, – сказала «фельдмаршал Машенька». – Совсем мальчишка.
Синюгин чуть не поперхнулся, но смолчал.
– Да, я знаю, что говорю. Ты должен понимать, Синюгин, я ничего против тебя не имею – ты хороший человек, мужчина, офицер и, возможно, удержал бы ее в руках, будь у тебя время… Но у тебя его не будет. Потому что скоро тебя все равно пошлют куда-нибудь очень далеко и надолго. Совсем. А она ждать… – Мария Ивановна помедлила, – …не умеет. Не в том смысле, что скоро перестанет ждать. Нет. Просто она… будет ждать по-другому.
Больше всего я боюсь, что сейчас она в тебя влюбится и у нее просто не хватит времени тебя разлюбить. Она может. У нее вспыхнет этот романтический огонь, пламя… И оно ее выжжет дотла. А ты так и не вернешься. Не потому, что тебя могут убить… еще как могут. Или еще что. Ты станешь другим там. Ты заведешь кого-то еще – взрослую умную женщину с мягкими руками, которая будет обнимать тебя во сне, когда ты будешь лежать в душной тропической темноте, курить и слушать звон москитов за сеткой, и смотреть на далекую голубую Венеру и блеск звезд над южными морями. Ты забудешь Маринеллу, потому что решишь – ну, она выросла, нашла любовь, семью… У нее все будет хорошо.
А хорошо не будет, Синюгин. – Мария Ивановна покачала головой. И Синюгин снова поразился, сколько силы и стали в этой невысокой хрупкой женщине. Недаром, говорят, она командовала целым военным госпиталем во время войны… – Нет, не будет.
Маринелла… – «фельдмаршал Машенька» помолчала. – Она будет ждать. Она будет стремиться к тебе. И сожжет себя – дотла, до последней былинки. Ее любовь – фанатична, такая любовь требует жертв и служения, предельного, на грани… Ты будешь ее любить вечно, Синюгин? Не уверена. Не знаю.
Сейчас она еще маленькая. Но уже женщина. Это вы, мужчины, до старости мальчишки. И умираете мальчишками в девяносто шесть, пытаясь вскочить в очередной раз на коня и выхватить шашку. А мы, женщины, женщины сразу, без перехода. И тогда в девяносто шесть умирает один двенадцатилетний мальчишка и остается ждать одна женщина ста сорока шести лет.
Это старость, Синюгин. Быть женщиной – это преждевременная и безжалостная старость, Синюгин.
Поэтому я не хочу Маринелле такой судьбы.
Молчание. Он не знал, что ответить.
– Пейте чай, Синюгин, – сказала наконец «фельдмаршал Машенька». Поднялась из-за стола. Синюгин вскочил. – Нет-нет, пожалуйста, сидите. Доброй ночи.
Она ушла. А Синюгин остался.

* * *

Когда в 1945‐м советская военная разведка получила доступ к уцелевшим архивам гестапо, которые не успели вывезти союзники, был обнаружен любопытный документ – несколько листов из рукописного доклада некоего капитана Генриха Майнера, следователя крипо по особым делам, по поводу убийства двух немецких курьеров в Париже. Они везли что-то очень важное.
Настолько важное, что дело передали на особое рассмотрение Вальтера Шелленберга. А потом оно шло уже под штампом «личный контроль Гитлера».
И как-то это дело о курьерах было связано с некоей чудовищной тварью, обитающей в глубине океана. Спящей. К сожалению, доклад уцелел частично, поэтому до сих пор не было известно, нашел ли капитан Майнер убийц курьеров и похищенную вещь. Одно было ясно – вещь эта невероятно важна. Словно это яйцо с Кащеевой смертью.
– Но интересней сам Кащей Бессмертный, – закончил Варрава задумчиво.
Фашисты пытались найти подход к этой… Синюгин мысленно запнулся, вспоминая слово, что использовал Варрава. Пошевелил пальцами, помогая себе думать. «Сущности», вот.
– Как только фрицы ее не называли, – сказал Варрава. – «Немецкий дух», «Выразитель воли к власти» и даже «Древний арийский призыв к управлению народами», тот, что «вдохновил Вагнера», и прочая ерунда. Но ясно одно: тот, о ком говорилась вся эта высокопарная чушь, действительно существует. И с этим придется считаться.
В странное и хрупкое мировое равновесие, на котором с трудом балансировали Советский Союз и Америка, вот-вот норовил вмешаться кто-то третий.
Именно тогда маршал Жуков приказал создать особую группу для работы по объекту «Дед». Хрущев, поколебавшись, нехотя завизировал. Он вообще ревниво и подозрительно относился ко всем инициативам Маршала Победы.
Синюгин вздохнул. Зачем ему, простому капитану, такие знания? Но ведь пришлось узнать. Прежде чем его, Синюгина, выкинули из «Группы тридцать», а саму группу расформировали «за ненадобностью», они успели многое раскопать. Такое, что спать после хотелось всегда с открытыми глазами. Синюгин сам себе казался пылинкой в гигантских масштабах космической пустоты и холода. Там, где «Объект Дед» обитал миллионы лет назад.
«Группа 30».
А у англичан есть коммандо 30 – группа специального назначения. Интересное совпадение.
На самом деле группа «Тридцать» изначально называлась «Завуалированный ответ». Совершенно секретно и все такое. Но секретарша Зиночка с допуском неправильно поняла, когда перепечатывала приказ начисто. И перепечатала как приказ по «группе ЗО».
Так они и стали тридцатыми.
Синюгин усмехнулся. Иногда такие мелочи и ошибки и создают историю, ага. Он лежал на кушетке в кабинете генерала, на крахмальных чистых простынях, и смотрел в темноту, в ровный смутно белеющий потолок.
Мы бьемся как мухи в бронестекло, подумал он. Стекло бэтээра забрызгано жидкой грязью и раздавленными телами комаров и мошек, БТР‐152 прет, взревывая моторами, через залитую дождями дорогу к полигону, где Синюгина ждет родная рота и… Он вдруг потерял нить, образ уплыл в темноту, растворился там. О чем я думал? – Синюгин напряг внимание, пытаясь вспомнить. Но нет, только что бывшая ясной мысль разлеталась осколками, дробилась в яркие конфетти, словно на Новый год. Год? Новый год? Гурченко? Пять минут, пять минут… Что, о чем я?! Ззззз. Зззз. Что мелькнуло в темноте, словно бы глубоко под водой… какая-то гигантская тень… Что, где?
Зззз… зззз… – проклятый звук. Откуда это?
Синюгин не заметил, как уснул.

* * *

Его толкнули в плечо:
– Р‐рота, подъем! Синюга, одевайся. Только тише, тише.
Синюгин мгновенно открыл глаза.
Это был генерал Варрава. При полном параде, словно сейчас – в Кремль.
С Синюгина слетел весь сон. Он выстрелил собственным поджарым тренированным телом вверх, вскочил на ноги. Пол толкнулся в пятки. Синюгин мгновенно оделся. В этом ему не было равных. Даже спичку зажигать не надо.
– Что случилось? – спросил он, поправляя ремень.
Генерал помедлил. Синюгин с удивлением понял, что даже железные люди, вроде Варравы, прошедшие две (да что там две! Четыре-пять войн) войны, могут выказывать некое подобие колебания. Красивое лицо дрогнуло на долю секунды, снова закаменело. Воля, впечатанная в черты дворянского лица ударной волной, на мгновение отступила, обнажив человека. Глубокий шрам на щеке казался ущельем.
Генерал кивнул решительно, сам себе. И снова стал былинным богатырем. Стальным человеком. Павкой Корчагиным.
– Плохо дело, Синюга. Получен сигнал от лодки.
«Какой лодки?» В следующее мгновение Синюгин пошатнулся. Показалось на мгновение, что пол под ним исчез. Провал в бездонную пропасть. И запах гнили и плесени накрывает его с головой…
– Этой лодки?!
Атомная подлодка, отправленная к полюсу, чтобы сделать один-единственный выстрел. «К‐3». Наш единственный шанс против чудовищного нечто, залегшего на полюсе.
Варрава кивнул. Потом медленно произнес, словно вынося кому-то смертельный приговор:
– Они промахнулись.
Тишина. Утро. Где-то в комнатах жужжит муха – Синюгин слышал ее тоненький, надоедливый «жжж».
Такой уютный «жж». Может, даже мух не останется.
Все это лето за окном, вся эта чудесная Москва. Синюгин испытал странное ощущение: словно все то, что вокруг, – все это было давным-давно. Мира больше нет, все уничтожено. Вечные сумерки, дует ледяной, пронизывающий ветер, пахнущий гнилью и чем-то тяжелым и страшным, вроде нефти. Черный, мертвый океан вздымает безжизненные волны и набегает на опустевший пляж. Трупы, скрючив пальцы, лежат, полузасыпанные песком. А он, Синюгин, озлобленный, оборванный, голодный и раненый, забился в какую-то темную нору, чтобы пережить этот час.
Потому что ночь больше никогда не закончится.
У него пистолет с одним патроном, похожий на «ТТ», но не «ТТ», бутылка воды, в которой осталось всего полстакана мутной жидкости, и обрывок какой-то старой картины. Рана на бедре. Бедро синее и вздувшееся. Рана плохая, грязная.
Дует ветер. Издалека доносится рев – чудовищный, невыносимый рев гигантского, невозможного существа. А Синюгин сидит в развалинах, держа пистолет в дрожащей от холода руке, и вспоминает последнее московское утро, когда генерал Варрава сказал: «Они промахнулись», а где-то рядом утреннее солнце нагревало Котельническую набережную, и в комнатах уютно жужжала сонная муха.
Синюгин моргнул. И вернулся.
Холод разлился по позвоночнику. Мерзкий, противный холод. Словно ничего этого вокруг нет. Все это – всего лишь воспоминание. Может, он откуда-то из страшного будущего вспоминает этот момент? Обреченность.
– Что с тобой, Синюга? – Варрава смотрел на капитана в упор. Синюгин встряхнулся и выпрямился. «Как бы там ни было, я сделаю все, чтобы это будущее – с мертвым океаном и пляжем с трупами – не наступило». – Страшно?
– Страшно, товарищ генерал, – честно ответил Синюгин. – Что нужно делать? Я готов.
Варрава кивнул. Красавец, настоящий солдат. Такого никакие «объекты» не испугают. Даже тот мертвый пляж…
– Молодец, Синюга. Полчаса тебе на сборы. Ты летишь на Кубу.
– Есть.

Глава 10
Человек-дерево объявляет забастовку

Эндрю Гобарт, все еще числящийся офицером запаса морского флота США, услышал стук в дверь своего дома утром, в 6 часов 5 минут, 19 июня 1959 года.
Стук разносился по притихшей улице, среди белых, словно собранных из конструктора идеальной американской мечты, домов. На улице было пусто. Даже молочник еще не проезжал.
Зеленые аккуратные лужайки пребывали в безмятежности – до момента, когда раздался стук.
Сегодня должны были быть выступления, так что Гобарт подумал, что это стучит кто-то из недовольных. Всегда находились люди, готовые назвать его лжецом и прохиндеем, и даже безбожником – такова судьба гения в Новой Англии. С его лицом – рыжим, лоснящимся, с раздвоенным подбородком – Гобарт выглядел мошенником и знал это. С таким лицом в лучшем случае можно было стать продавцом подержанных машин. Возможно, другой бы на его месте сдался. Эндрю Гобарт превратил недостаток в достоинство. Конечно, люди видели, что он выглядит как мошенник. Но когда он начинал говорить о вещах, таких дерзких и наглых, что захватывало дух, с таким апломбом проповедника в негритянской церкви, что поверить ему было нельзя… Они смотрели на него и думали: не может так прямо обманывать человек с таким лицом.
Порог дерзости. Все дело в пороге дерзости.
Стук в дверь повторился. Гобарт поднялся и на цыпочках двинулся к окну, выходящему на задний двор. Аккуратно отодвинул занавеску. Нет, никого. Задний двор свободен. Никаких людей в серых плащах и мятых шляпах. Слава богу! Халат болтался при каждом движении, цеплялся за голые ноги.
Стук. Эндрю Гобарт, бывший коммандер ВМФ, ныне – учитель истины и ученый, как он себя называл, создатель науки наук, – двинулся через гостиную к входной двери. Можно было бы, конечно, сбежать сразу – но прошли те времена, когда он боялся своей тени, потому что она могла оказаться посланным за ним агентом ФБР. Сейчас он уже не боится. «Нет, сэр. Совсем не боюсь».
Хотя, конечно, не только ФБР могло взять его на заметку – особенно после выхода его книги «Искусство промывания мозгов». Конечно, он же раскрыл там все секреты. Самое интересное, какова была реакция публики. Он фактически в лицо сказал людям, как правильно «промывать мозги», как он это делает на своих лекциях и выступлениях, больше похожих на цирковые… А они тебя за это обожают. Ты говоришь – да, я мошенник, смотрите, сейчас я вас оболваню, а они сами несут свои денежки. И возводят тебя на пьедестал – человек, который знает все.
Возможно, тут имеет место «эффект фокусника». Люди на самом деле стремятся быть обманутыми.
Или – что смешнее – он действительно нащупал то, что управляет этим миром.
Гобарт прошел к входной двери и, откинув занавеску, выглянул наружу. На крыльце стоял офицер в белой военно-морской форме. Парадной. Офицер терпеливо подождал, сдержанный и холодный, – фирменный знак флотских, – затем снова поднял руку и аккуратно постучал. Звук вышел чуть более резким.
Я могу и разозлиться, прочитал в этом звуке Гобарт.
Зачем он здесь, этот флотский?
Неужели придется открывать? Гобарт отпустил занавеску, помедлил. Стук повторился. «Зачем я нужен флоту?»
Возможно, ему опять хотят доверить корабль. Хотя кто доверит ему боевой корабль после тех событий? Гобарт покачал головой. Не так уж он был виноват, если подумать. Но все-таки… кто-то мог решить, что вина за инцидент с кораблем береговой обороны полностью лежит на командире. Ох уж эти морские порядки.
Это интересный вопрос.
Не знаю, подумал Эндрю Гобарт, офицер флота в отставке. Зачем я снова понадобился дядюшке Сэму?
Он решился, прошел к двери твердым (почти) шагом и откинул защелку. Дверь скрипнула.
Офицер повернулся. Увидел его. Словно выточенное из мрамора идеально красивое и ледяное лицо даже не дрогнуло. Знаменитая выдержка океанского флота. Словно не ему открыл дверь человек в роскошном халате с вышитыми золотом цитатами из книг «Тщательное промывание мозгов» и «Наукология».
Над левой бровью у офицера был заросший шрам.
– Коммандер Гобарт? – козырнул офицер. Белая морская форма, летний вариант. Сидит идеально. В такие моменты ты вспоминаешь, за что ненавидишь этих флотских. «На мне форма никогда так не сидела».
– Я в отставке. А в чем дело…
– Сэр, – офицер произносил слова с ледяной, пугающей вежливостью. Гобарт поежился. Это только формально звучит как просьба, на самом деле – насилие над личностью. Чтобы это понять, не нужно быть специалистом по промыванию мозгов. – Не могли бы вы одеться и поехать со мной?
– Не думаю, что мне это понравится, – сказал Гобарт, хотя прекрасно понял, что выбора нет.
– В таком случае, сэр, – офицер выпрямился. Белоснежная, даже глазам больно, звенящая струна. – Я вынужден настоять на своем приглашении.

* * *

Майями, в то же время 
Его срочно вызывали в Вашингтон, а он только привык к местному палящему солнцу. До вылета оставалось еще два часа, и он попросил Торча остановить машину. Хотелось посмотреть на океан. Розовая дымка над неспокойной – океан редко бывает тихим – водой.
– Там, за горизонтом – Куба, – сказал Торч небрежно. Громила подошел неслышно, встал рядом. Выплюнул сигарету, почесал подбородок.
– И что?
– И ничего. Просто сказал, что там Куба.
Коннери помедлил. Какой-то театр абсурда. Словно диалоги из пьесы Ионеско. Этот Торч своеобразный тип, надо быть с ним настороже. Пугающий. Мощные волосатые предплечья, коротко закатанные рукава рубашки, капли пота на темном лбу.
– Что ты на это ответишь? – спросил Торч. Интересно, как ему удается самые простые слова бросать с вызовом – так, что хочется запихать их ему обратно в глотку? Наверное, он никогда не дрался пивными кружками в барах Глазго. Хотя, возможно, сидел где-то.
– Что ты очень странный парень, Торч, – сказал Коннери. – И очень опасный. Ты меня нервируешь. – На этих словах Торч засмеялся. – Я думаю, надо будет придушить тебя во сне. Ты, вообще, хорошо спишь?
Мгновенная заминка. Лицо Торча продолжало улыбаться, но улыбка стала отдельной от глаз, неживой. Словно пальцами растянули лицо на рамку.
– Все прекрасно, мужик! Сплю как младенец.
Почему-то Коннери ему не поверил.
– Слушай, мужик. Ты бы хоть сделал что-то со своим акцентом, а?
– Тебе не нравится мое «ррр»?
– Мужик, как на духу. Ты мне вообще не нравишься. Весь, целиком. Но твое рычание – это вообще пиздец.
Из машины выбрался Дреппер, уже в темных очках, зевнул. Почесал лоб, на котором отпечаталась красная полоса. Неловко переступая, двинулся к ним. Шон растянул губы в улыбке. Отпил бурбона. Теплый. Небо обожгло древесной корой и дубом.
– Как с таким акцентом тебя вообще в шпионы взяли? – не унимался Торч. Коннери покачал головой, усмехнулся. Хороший вопрос. Он вернул фляжку Дрепперу.
– Возможно, я не очень хороший шпион. Но я мог бы быть гораздо хуже в чем-то другом.
Торч расхохотался.
– Отлично сказано, мужик.
Он подкинул фляжку в воздух. В последний момент дернулся, и она полетела в сторону. Коннери молниеносно сделал мягкий кошачий шаг, и легко перехватил фляжку в воздухе. Отвинтил крышку и сделал еще глоток. Протянул фляжку громиле.
Торч присвистнул:
– Ну ты и двигаешься, мужик. Хотел бы я так двигаться. Как хренов ниггер-танцор. Правду говорю, я такое только у ниггеров видал. Ну, еще у этого… как его? – Торч прищелкнул пальцами. Лоб его сморщился, словно зажатый тисками. – Который бедрами… Шуба-дуба, помнишь?
– Элвис, – подсказал Дреппер. – Элвис Пресли. Ну, ты скажешь.
– Кто такой Элвис? – спросил Коннери. Янки переглянулись. – Что, это очень странный вопрос?
– Ты сейчас шутишь, британец?
– Я шотландец. Нет, не шучу.

* * *

Где-то на Карибах.
Где-то в Чили.
Где-то там.
Где-то в Германии – военная база армии США. Молодой сержант Элвис Пресли – звезда музыки. Красавчик. От вспышки его улыбки стонет зал офицерского клуба. Все девушки – немки, не немки, влюблены в американского красавчика.
Ему нравятся маленькие, с точеной фигуркой, слегка смуглой кожей и в белых трусиках.
Белые трусики и вкус молочного коктейля на языке.
Сливочный.
Вкус ее поцелуя.
Немка. Веснушки вокруг изящного носика. Когда он вошел в нее, она всхлипнула и открыла ротик. Глаза широко распахнулись – словно его член достал ей дотуда.
Так она и лежала, чуть вздрагивая и втягивая воздух приоткрытым ротиком, пока он не кончил. Слишком маленькая для его роста шесть футов один дюйм. Слишком юная.
– Сколько тебе лет? – спросил он, когда вышел из нее. Хорошенькая немка, а кончать приходится в американскую резинку. Не то что было бы совсем плохо, но немка могла хотя бы покричать – впрочем, ему даже нравилось, что она молчит. Криков ему достаточно и на концертах. Он прикрыл глаза, облизнул губы. Воздух такой звенящий, словно все пространство клуба пронизано нарастающим постоянным гулом восторга. Он от этого заводится.
Я знаю, что это. Это секс. Это лучше секса, потому что это секс со всеми ними сразу. Я вхожу во всех этих кричащих девушек сразу – даже в ту, у стены, в очках и похожую на корову, и в эту, надменную аристократку – медленно изгибающуюся посередине зала. Рок-н‐ролл придуман для того, чтобы трахаться. Когда я делаю бедром вот так, резко, они вздрагивают и открывают рты – почти как эта сейчас, но… по-настоящему. Оргазм.
Молочный коктейль и Германия. Бургер с говядиной и кока-кола. Девушки и карате. Рок-н‐ролл и немного секса…
Это все, что ему нужно от жизни.
А еще – позвонить маме. Услышать ее голос. Как всегда, при мысли о маме его накрыло теплой волной.
«Детка» закрыла ротик и начала одеваться. Она не слишком торопилась, а он дорожил своей репутацией милого парня, поэтому ему пришлось терпеть, когда она обхватила его руку и прижалась. Жарко. Кондиционер гудит, капли капают вниз и разбиваются о пол, отделанный деревом. В этой новой – старой – европейской стране Элвис еще почти ничего не знал, но старался наверстать. Ночные клубы. Девушки. Поцелуй на лестнице.
Карате. Путь пустой руки. Он уже получил черный пояс, хотя занимается всего два года. Талант. Это называется талант, детка… ей-е‐е.
Он поет, как черный, танцует, как черный. Интересно, карате он тоже занимается, как черный?
Он посмотрел, как за окном, за окнами, закрытыми жалюзи, проехала машина. Маленький немецкий городок. Он снял здесь дом для себя и своих друзей. Армия дает ему послабления. Еще бы. Он столько сделал для армии – одним своим лицом. Своими фото в военной форме. Старший сержант Пресли. Вообще, мне нравится форма, подумал он. В ней я выгляжу чертовски хорошо. Да и фото отличные.
Сэр, да, сэр.
Немецкая малышка сопит своим коротким милым, с веснушками вокруг, носиком. Смешной зверек. Мама, думает он. Мне надо написать маме. Темнота вокруг стала невыносимой. Тишина. Далеко от мамы. Неправда, что он забыл о ней здесь. Он пишет письма. Не каждый день, но пишет. И звонит – хотя это и дорого. Но можно звонить за счет армии США, он так и делает. Иногда. Только мысли о маме удерживают его в такие моменты.
Струя из кондиционера холодит кожу, она покрывается гусиной кожей.
Утро. Уже начинает светать, но воздух пока еще серый, полупрозрачный. Розовое наполнение, впрыск розового в воздух Германии.
Он вздохнул. Когда мне наконец разрешат вернуться в Америку? Неужели он мало сделал для Дяди Сэма?

* * *

Человек-Дерево аккуратно расчесывает светлые волосы. Потом прячет расческу в нагрудный кармашек больничной пижамы. За окном, забранным решеткой, медленно синеет вечер. Лампы в палате еще не включили, сейчас их включат – Человек-Дерево чувствует, как светящиеся золотистые электроны, словно крошечные звездочки, бегут по проводам, радостно вопя. Сейчас мы включим свет, сейчас мы озарим пространство, шепчут они… Даже в унылой серой пустоте психиатрической лечебницы, внутри ада, где бродит страшный и сверкающий, как голубой ледяной клинок, санитар Генри, должно быть место для света. Для радости.
Потому что в темноте могут водиться чудовища.
Потому что темнота – вокруг нас. И внутри нас тоже – темнота.
И с этим нужно что-то делать.
И, возможно, прямо сейчас.

* * *

Округ Вашингтон, клиника Аркхейма,
спустя несколько часов 
Коннери внимательно рассматривает их обоих. Сначала адмирала Ференца, легендарного и пугающего главу резерва разведки морского флота США. Затем переводит взгляд на бледного джентльмена, слегка полноватого, с толстыми пальцами, заросшими рыжим волосом, с бледной сальной кожей, с рыжей, кудрявой шевелюрой. Широкое лицо гостя не внушает доверия, но в нем – в этих глубоко посаженных бледно-голубых глазах – есть некая притягательность. Этому человеку нельзя верить. Но, кажется, к нему нужно серьезно относиться.
Кабинет адмирала Бёрда напоминает Овальный кабинет президента, как его показывают в хрониках, но поменьше, и выходит не на лужайку, а на лес. Темнеет. Деревья шумят. Негр в белом комбинезоне собирает метлой опавшие листья. Сколько их, оказывается! Словно уже осень.
Коннери выпрямился, размял колено – все-таки старая футбольная травма иногда дает о себе знать – и направился к столику с напитками. Графины без надписей, с притертыми стеклянными пробками. Коннери открыл один, затем второй – ага, вот то, что нужно. Слегка сладковатый, с нотками ванили, фруктов и дуба, запах бурбона. Бросил в стакан несколько кубиков льда, щедро плеснул «Джека Дэниэлса». Хорошо.
Потом Коннери вернулся к созерцанию. Непонятно, зачем его позвали сюда, но происходит что-то важное. Когда сюда привели этого рыжего и усадили в кресло из бледно-желтой кожи, все и началось. Игра.
– Зачем я вам нужен? – говорит наконец рыжий. Он первый прервал молчание и, значит, выказал слабость. Шон кивает – так и должно быть. Они здесь ведут игру, они – а не этот рыжий.
Выходит человек в пестром халате… нет, сейчас он в полной военно-морской форме.
Это адмирал Бёрд. Легендарный и опозоренный. Коннери еще не видел его вживую, только слышал о нем от Дреппера – и ему интересно.
Впрочем, ничего особенного. Обычный адмирал. Обычная аура непререкаемой жесткой власти… Коннери делает глоток. И все же есть что-то еще.
Какой-то потусторонний холод, что ли. Нотки Арктики.
– Нам нужна афера, – говорит адмирал.
Человек с раздвоенным подбородком, жирной кожей и рыжими волосами, человек с лицом обманщика, медленно поднимает бледно-голубые глаза. Там мелькает смутная тень – словно под водой мелькнуло на мгновение стремительное тело акулы. Или, может, тень щупалец… гигантских щупалец.
– Афера? – говорит он медленно, словно пробует слово на вкус.
Адмирал Бёрд, высокий, седой, стремительный, приближается, человек с лицом обманщика отшатывается на мгновение, настолько быстро это происходит.
– Афера, – говорит адмирал Бёрд своим звучным голосом. – И не просто афера, а великая афера!
– Почему вы думаете, что я…
Бух.
Человек с лицом обманщика замолкает. Его бледная белая кожа вдруг вспыхивает румянцем, затем снова бледнеет.
– Что?
Перед ним на стол бухнулась зачитанная, потертая книга «Промывание мозгов». Автор Эндрю Д. Гобарт.
Бывший последователь сатаниста Кроули. Он же бывший писатель-фантаст, автор дешевых десятицентовых романов, рассказов с чудовищами и красавицами, бульварный писака.
Теперь создатель собственной религии. Он же – бывший коммандер флота, уволенный со службы с позором.
Он же человек с лицом обманщика.
Два человека с погубленной репутацией смотрят друг на друга. Эндрю Гобарт моргает, стирает со лба каплю пота. Лоб покрыт веснушками и жирными сальными пятнами.
– Да, я понимаю…
Адмирал Бёрд кивает. За всем этим спектаклем с интересом наблюдает человек в отличном костюме, явно пошитом на Сэвил-роу… Он медленно потягивает «Джек Дэниэлс» со льдом. Ироничная ухмылка застыла на его губах. Кажется, его это все забавляет.
– Это задание от правительства Соединенных Штатов, – говорит Бёрд. – Лично от президента.
– О, – Гобарт склоняет голову. – Но что я должен сделать?
Адмирал выкладывает на стол другую книгу. Гобарт медленно смотрит на нее, затем поднимает взгляд:
– Это не моя книга.
– Конечно нет, – говорит адмирал. И улыбается. За этой улыбкой веют арктические ветра, чернеет бездонная полярная ночь и гудит пятидесятиградусный мороз. За этой заиндевевшей улыбкой, словно владелец улыбки отморозил часть мимических мышц и они так до конца и не восстановились… за этой улыбкой шевелится что-то огромное и жуткое, потустороннее и мрачное.
Что-то нечеловеческое.
– Конечно, это не ваша книга. Но вам придется ее прочитать.
– Я знаю автора, – говорит Эндрю Гобарт. Теперь его взгляд полон опаски. Кажется, до него дошло, что он имеет дело с опасными сумасшедшими. – Вернее, ээ… знал.
– Да, знали.
Адмирал Ференц наблюдает за этим, за стеклами очков сверкают умные венгерские глаза. И молчит. Он потягивает скотч, дымит сигарой и слушает. Потому что пока дело ведет адмирал Бёрд, покоритель полюсов (фальшивый).
– Но вы не знали, что автор был прав, – говорит Бёрд.
– Он? – рыжие брови взлетают. – Но… в чем?
– Мы все – пылинки на древней планете, что нам не принадлежит. Мы – пыль. Мы – паразиты. Мы – жалкие насекомые. Даже меньше. Когда одно из этих чудовищных созданий, что описал Лавкрафт, проснется, то смахнет нас, не глядя. И боюсь, одно из этих созданий уже просыпается.
Пауза. Рыжий вздыхает:
– Вы говорите загадками.
– Наоборот, – адмирал Бёрд улыбается. Дуют ветра, стонет арктическая ночь. Эндрю Гобарт, человек с лицом обманщика, невольно ежится. Зябко. – Я прям как никогда. Я звенящая рельса в прериях, по которой скоро промчится поезд. Я – стальная мачта. Джек? – он поворачивается к Ференцу. – Ты что-нибудь добавишь?
Адмирал Ференц стряхивает пепел с толстой сигары, осматривает ее разлохмаченный кончик и тщательно вминает сигару в пепельницу. Это кубинская сигара, очень дорогая и редкая. И она вряд ли предполагала, что с ней будут обращаться не как с дорогой аристократкой, а как с дешевой самокруткой.
– Добавлю, – говорит Ференц и поднимает взгляд.

* * *

Стекла очков маленького и круглого адмирала зловеще вспыхивают – как у убийц в комиксах, в дешевых романах, сотню из которых написал лично он, Эндрю Д. Гобарт. Он всегда быстро работал, особенно когда в кармане у него едва нашлось бы десять центов. Романы в мягкой обложке сделали его когда-то как автора. Гобарт в этот момент чувствует себя так, словно играет на утлом эсминце в прятки с двумя огромными айсбергами. И они вот-вот его раздавят.
– Мы ждем, что вы будете на нашей стороне. Вы, обманщик и мошенник… – при этих словах Гобарт вздрагивает. – Да-да, обманщик – но вы нам поможете.
Айсберги медленно, неуклонно сдвигаются. Некуда бежать. Гобарт холодеет.
– В чем?
– Нам нужна афера. Великая афера.
– Но это… я не уверен…
– Если откажетесь, будете мертвы через десять минут. Вот этот импозантный британский джентльмен пустит вам пулю в лоб. А он настоящий профессионал в этом. Верно, Шон?
Высокий британец кивнул и вынул из-за пазухи короткий черный пистолет. Тот казался даже мелковат для такой большой руки.
Но выглядел очень серьезно.
– Стрелять? – глубоким басом спросил британец. А акцент у него не британский, а скорее шотландский. Так и есть, шотландец. Одна раскатистая «ррр» чего стоит.
– Подожди минутку, – говорит Ференц. – Наш гость, кажется, начинает понимать.
– Я готов… готов сотрудничать!
– Нет, вы не готовы, коммандер Гобарт. Потому что мы не вербуем вас. Мы вас не покупаем. Мы берем вас в рабство. С потрохами. Вы поняли?
Айсберги с грохотом сблизились и раздавили эсминец в тонкий жестяной блин.
– Д‐да…
– Что «да»?
– Да, я понял.
Порог дерзости, подумал Эндрю Гобарт, человек с лицом обманщика, создатель науки наук и собственной религии, чтобы не платить налоги.
«Да, все дело в этом».
Кажется, намечается что-то потрясающее. «Боже, мне так страшно. Но так… весело».
В горле пересохло. Гобарт сглотнул.
– Я вас внимательно слушаю.

* * *

Психиатрическая клиника Аркхейма, 
округ Вашингтон, тот же день. Человек-Дерево 
Над лечебницей Аркхейма безоблачное небо. Зеленая листва, слегка выгоревшая от солнца, ровные лужайки залиты солнцем. Идиллия… Но Человек-Дерево не чувствует спокойствия. Совсем нет. Он замирает у окна. Даже сквозь решетку, сквозь мутное стекло, заляпанное пальцами, видно, что под деревьями – там, вдалеке, за лужайкой, – кто-то стоит. Какой-то человек. Тень от вяза над его головой – густая и темная, словно предчувствие чего-то страшного.
Он длинный и тощий, в темном, совершенно не летнем дождевике.
Что-то грядет, думает Человек-Дерево.
– Зззз, – слышен звук позади. Человек-Дерево вздрагивает. Отрывает взгляд от черной фигуры под деревьями и резко оборачивается.
В первый момент ему кажется, что он снова видит белесые нити, вырывающиеся из людей… но нет. Все как обычно. Обычный день. Солнечный свет льется из зарешеченных окон. Двое «острых», сидящих за покерным столом, как обычно, играют в карты. Кресла-каталки. Из разодранных подушек лезет пух. Карты у игроков в руках замызганные и старые, с выцветшими едва ли не до белизны картинками. «Острые» шлепают ими без всякой связи или выбора. Человек-Дерево знает, что им просто нравится звук. И все. Никакой осмысленной игры там давно нет.
Шлеп, шлеп. Равномерно падают карты. Звук тоже привычный.
Но сегодня Человеку-Дерево этот звук не нравится.
Он слышит в нем… да, правильно! Человек-Дерево бледнеет. Именно это. Надоедливое «зззз». От этого звука желудок Человека-Дерево слабеет, сжимается, перекручивается.
Фигура под деревьями! Человек-Дерево вспоминает и снова поворачивается к окну. Холодок бежит по затылку…
Нет. Никого. Под деревьями, в тени вязов, пусто. Черная фигура в дождевике исчезла.
Человек-Дерево уверен, что мерзкий звук «ззззз» связан с этой фигурой в дождевике. И ледяной озноб продирает его насквозь.
Он сгибается, чуть не утыкаясь носом в колени, и старается дышать глубже, чтобы не стошнило. Обхватывает колени руками, сидит зажмурившись.
Слизь, сочащаяся из стен. Вот что связано с этой черной фигурой в дождевике. Мерзкая зеленая слизь, заливающая пол и подступающая к ногам. Неправильные углы вокруг, переворачивающие, ломающие разум. Безумие. Настоящее, а не то, которое у него сейчас. Человек-Дерево вздрагивает.
Чтобы прийти в себя, Человек-Дерево выпрямляется и прикрывает глаза. Отстраняется от окружающего шума. Нужно успокоиться. Успокоиться. И нащупать…
Вот оно. Все ближе. «Я его чувствую!» Человек-Дерево снова чувствовал это – медленное колебание зеленоватой, соленой массы воды.
Древний океан под толщей земли.
Под мантией планеты.
Огромное безграничное море спокойствия и силы. «Океан защитит меня», – думает Человек-Дерево.
Но почему-то полной уверенности у него нет. Беги, словно говорит океан. Его голос неясен, но настойчив. Уходи отсюда. Опасность. Опасность.
«Отсюда нужно уходить, – думает Человек-Дерево. – И быстро».
Потому что Зверь-с‐Тысячью-Ног-и‐Глаз уже проник внутрь. И звук вместе с ним. Звук предвещает его приход. Его колебания.
Звук мотора.
Человек-Дерево подходит к окну и сквозь решетку внимательно смотрит, как лаймовый «Бьюик» выруливает на площадку перед зданием. Это приехал доктор Спенсер.
Хлоп. Доктор закрыл дверь.

* * *

Психиатрическая клиника Аркхейма, 
округ Вашингтон, спустя шесть часов. 
Пациент «Ноль» 
Он сорвал голос. Теперь его звучный баритон звучал то хриплым басом, то надсаженным тенором. Сипение, клекот. Он больше не забивал себе голову такими вещами, как красота. У него больше не было права на красоту. Красоту заменили здешние, почти тюремные ритуалы и военный распорядок дня.
Серость. Общая всепоглощающая серость.
Ему здесь не нравилось. Тот человек, которым он раньше был, управлял тысячетонной стальной махиной одним движением опытной руки. Он решал судьбы человечества. Ему было доверено самое разрушительное оружие на земле. Он был так близко к границам Советов, что мог, не напрягая зрение, прочитать передовицу коммунистической «Правды».
И теперь он здесь.
Без прав, без имени, без привычного могущества.
Без силы и уверенности в себе.
Кажется, изнутри вынули какой-то стержень. Словно графитовый стержень из реактора. Реакция сошла на нет. Только где-то глубоко внутри что-то еще дремлет, тлеет. Человек впал в оцепенение, изредка прерываемое вспышками ярости.
Деление ядра. Столкновение нейтронов.
И звук.
Даже внутри этих обшарпанных ядовито-зеленых стен, цвет которых выжимает из мозга сок, он слышал этот звук.
Зззззз…
Ззз…
Тихий, негромкий. Болезненный. Шершаво‐острый, до крови. Таблетки, что ему давали, – красные, синие, оранжевые и розовые, каждые в свой черед, запить, проглотить и показать санитару пустой рот, замывали этот звук, делали нечетким, почти неразличимым. Звук этот был теперь где-то далеко отсюда.
Но он был.
Он приподнялся на локте, рывком сел. Некогда тренированное поджарое тело, сделанное из одних мышц и сухожилий, все еще слушалось, хотя и успело нагулять за дни малоподвижности и апатии вонючий желтый жирок, как у тушки старого петуха. Он физически ощущал этот мерзкий жирок, когда двигался. Иногда, в полудреме, этот жирок давил на сердце, и становилось трудно дышать.
Бывший капитан ВВС Роберт Н. Гельсер огляделся. Он хотел повернуться, встать, но что-то мешало. Комната была пуста – только на пол брошены несколько старых тонких матрасов. Он почти чувствовал вонь спермы, что излилась здесь раньше, в эти матрасы. И передернулся.
Гельсер сел. Даже для себя опустившегося, апатичного, одурманенного таблетками, сегодня он двигался плоховато. Мысли едва шевелились, вялые, как тряпки. «Что это? Как я здесь оказался?» Он хотел поднять руку – и натолкнулся на сопротивление. Рука не двинулась. Он опустил взгляд.
Черт побери, подумал он отстраненно, словно все это происходило не с ним.
«На мне смирительная рубашка», – понял он наконец.
Он не помнил, в чем провинился. Может, и ни в чем. Иногда санитары играли в эту странную и веселую (для них) игру – ты ни в чем не виноват, но тебя все равно наказывают. На самом деле, это очень болезненное ощущение – когда рвется связь между причиной и следствием, преступлением и наказанием. Когда исчезает видимая логика.
Ты не оступался, но тебя наказали. Чувствуешь себя безумным.
Гельсер наморщил лоб. Попытался собраться с мыслями. «Я точно ничего не делал?»
Ззззз. ЗЗЗзззЗЗзз.
Затылок прошила острая, как стальная игла антенны, боль, Гельсер невольно застонал.
Кажется, ему ударили дубинкой по затылку. Он смутно вспомнил, как кричал и размахивал руками. Чего-то требовал? Как пихнул одного из белых – тот опрокинулся, упал на спину и опрокинул Колина… или как зовут того санитара? Черномазого, длинного?
Забыл.
…опрокинул санитара.
И бил его кулаками? Ногами?
Капитан Роберт Н. Гельсер не помнит точно. Кажется, что-то было.
Он откидывается назад, затылком чувствует холодный пол – закрывает глаза и пытается заснуть.

* * *

Ночь. Дождь. В одном окне горит теплый огонек. С края крыши срываются капли и медленно летят вниз.
Разбиваются. Вместе с миллиардом других капель.
В гуле дождя не слышно отдельных ударов. Только стихия. Ее рев и гул. Ее победная песня.
Им нужно бежать отсюда. Но сил нет.
Весь мир промочен насквозь, словно шерстяное индейское одеяло, купленное в резервации.
Нет ничего – ни надежды, ни выхода, ни цели. Только этот звук… и холод. Капитан Роберт Н. Гельсер рывком переворачивается на другой бок на голом полу. Приходится делать несколько попыток – с первой не удается, он только перекатывается по полу.
Холодно, холодно.
Он слышит шуршание мышей? крыс? мертвого бога? в стенах. Они – мыши? крысы? мертвый бог? – хотят добраться до него, бывшего капитана ВВС Гельсера. Где мой атомный бомбардировщик? Где мое место в строю?! Где я? Где моя жена? Моя гордость?!
Кто я?
Он сжимает крепкие здоровые зубы – до хруста. Один зуб трескается, боль пронзает челюсть насквозь. Темнота озаряется вспышкой. Некоторое время Гельсер не может дышать.
Но боль проходит… проходит… Почти прошла. Он рывком перекатывается на бок и сплевывает зуб на пол. Осколок белеет в черной лужице, в которой отражается синий квадрат окна.
Вспышки. Он смотрит в окно. Оно забрано железной решеткой и сеткой. Никаких вариантов. Он здесь навсегда. Навечно. Гельсер откидывается на холодный голый бетон и стонет сквозь зубы.
Иногда ему кажется, что его воля превратилась в кусок потекшего на солнце сыра, из нее текут слезы. И это мерзко и противно.
В такие моменты он считает, что понимает свою жену. Которая бросила этот мерзкий, вонючий, безвольный кусок зеленоватого желе.
Роберт Н. Гельсер ждет знака. Он чувствует выжженные, словно десятицентовые монеты, следы у себя на висках. Они ноют. Это следы от электрошоковой процедуры. Две тысячи вольт сквозь мою бедную голову. Замедленный электрический стул. Забудь, Гельсер. Забудь, что ты был безумен. Становись новым безумцем, гораздо лучше и эффективнее старого.
– Эй, – говорит чей-то голос. – Эй, ты меня слышишь?
Гельсер не отвечает. Он уже знает, что иногда после лекарств начинаются слуховые галлюцинации. Иногда после электрошока – тоже.
– Ты как вообще, чувак? – снова тот же голос.
Этого не может быть. Потому что дверь заперта. Он здесь один, а голос говорит изнутри.
Неужели он задремал и пропустил приход санитаров?!
Шаги. Легкие, словно неуверенные. Гельсер с трудом повернул голову. Лунный свет падал через окно, заливал комнату.
– Успокойся, приятель, – говорит человек. Гельсер всматривается в него и вдруг узнает.
Это тот белобрысый пациент, который изображает – довольно неумело – распятие.
Или – дерево.
«Уходи отсюда, – думает Гельсер. – Проваливай к черту, чокнутый придурок!», но тут белобрысый произносит то, что совершенно меняет дело.
– У меня есть ключи, – говорит Человек-Дерево.

Глава 11
Красота при низких температурах

19 июня 1959 года. Мурманск, 
штаб Северного флота 
– Товарищ главком, разрешите…
По высокому чистому лбу главкома ВМФ стекают отсветы – от потолочной лампы, забранной белым плафоном. Свет теплый и чуть подрагивающий. Только это легкое дрожание нитей накаливания выдает, что главнокомандующий ВМФ может нервничать, как самый обычный адмирал.
– Что там? – говорит он. И дрожание отсветов становится сильнее, потом вдруг останавливается, словно перехваченное волевым усилием. – Ну?
Капитан-лейтенант выпрямляется. Неумолимый, высокий, с блеском золота на обшлагах черный столб.
– Срочное сообщение от Крачки, – докладывает он.
Лампа потрескивает и моргает. Перепад напряжения, скорее всего, думает главком. Именно он.
– Читай, Саша.
Каплей читает. Голос его вдруг начинает звучать завыванием ветра в стальных леерах и жестким треском льда на обледенелой палубе.
– Крачка – Гнезду.
Кусок льда срывается с заледенелой антенны радиосвязи и разбивается о палубу.
– …Объект прислал открытку. Гостей нет. Дедушка в порядке, пьет чай.
– Пьет чай? – медленно повторил главком.
– Так точно. Пьет чай.
Главком ВМФ потер лоб кончиками пальцев. На лбу остались красные полосы.
– Началось, значит, Саша.
Каплей медленно кивнул. Да, началось.
– Что делать будем, товарищ главком?
– Что-что! – Главком неожиданно для себя вспылил: – Конверт доставай из сейфа! Сам должен знать что. Дедушка не в порядке, дедушка… блин, в маразме!
– Товарищ главнокоманду… Андрей, – капитан-лейтенант вдруг перешел на неуставное обращение. Мужчины, суровые, с поседевшими висками, с морщинами у глаз, они молча смотрели друг на друга. Когда-то они служили вместе, бок о бок, и все друг о друге знают. Какие тут к черту секреты.
Молчание.
– Чего тебе? – спросил главком. Так же прямо.
– Ты можешь объяснить по-человечески?
– По-человечески… – медленно повторил он. – Лодку помнишь? Мы отправили ее, чтобы предотвратить самую большую угрозу в истории человечества. Дали им ядерную торпеду. Даже три ядерные торпеды! Черт!
– И что?
Главком поднял голову. Каплей Денисов удивился, насколько постаревшие у старого друга глаза.
– Они промахнулись, – сказал главком.

* * *

Арктика, советский сектор, 17 июня 1959 года 
Адмирал Васильев, известный всему Северному флоту как Дикий Адмирал, открыл глаза и поморгал. Ничего не изменилось. Все – слишком яркое. Веки слипались, он с трудом разлепил их. Белое. Кажется, он потерял темные очки. Вот в чем дело. Где, когда это случилось? Он не помнил.
Дикий Адмирал перебросил непослушное тело через очередной торос, пополз по кромке, упираясь обрезиненными подошвами унтов в крошащийся край. Несколько раз он почти сорвался, под ногами ломалось и хрустело. Лед был зеленоватый, молодой. Куски его отрывались и летели вниз, к подножию ледяной стены. Крак! Крак! Васильев слышал, как они внизу ломаются на осколки. Бестолковый лед, зеленоватый от соли. Его даже на язык класть бесполезно. Молодой лед.
Чтобы Васильеву напиться, ему нужен древний лед – прозрачно-голубой, пресный. Дикий Адмирал сглотнул пересохшим горлом, облизнул растрескавшиеся, обожженные морозом губы. Ну не удивительно ли? Посреди ледяной пустыни, огромного пространства застывшей воды и снега его мучает жажда. Ирония, блядь, мироздания.
Под ногой треснуло, Васильев едва успел схватиться за выступ тороса, под ногой отвалился огромный кусок льда и полетел вниз. Бах! Кранк! Это был не настоящий лед, а так называемое «кружево» – застывший снег, пропитанный водой и замерзший. Очень опасный.
Блять. Скажите мне, что здесь вполне безопасно, и я вам скажу: куда идти. Васильев висел одной ногой над расщелиной, а другой упирался в выступ ледяной породы. Руки начали болеть. Они и так болели все время – холод, усталость, но сейчас было уже нечто. Как он устал ощущать себя меховым колобком, неуклюжим и почти круглым шариком, для которого любая преграда становится непреодолимой, для взятия которой приходится прибегать к уловкам и стратегическому мышлению. Васильев поднатужился и подтянул себя на руках. Все-таки еще он что-то может.
В тысяче первый раз доказывать – я сильнее, чем мое тело.
Сейчас бы выпить, подумал Васильев безнадежно.
Сильнее, чем моя жажда.
«Тепло и коньяк. Вот что мне нужно». Много-много тепла, десятки горящих каминов, сотни костров и теплушек, идущих караванами на юг, где пальмы, море, запах мимозы, женский смех в ночи, тысячи бутылок коньяка, бассейны коньяка – армянского, грузинского, французского, с дивным запахом, от которого кружится голова, как от неожиданного тепла…
Васильев вздрогнул и проснулся. Усилием воли он разлепил слипшиеся веки, на каждой ресничке нарос снежный слой. Иней, подумал он отрешенно, иней, поля инея, бассейны коньяка и инея… тепло, коньяк… тепло… иней теплый… пищевод приятно обжигает… огонь… жажда… дааа.
«Не спать!!»
Через секунду Дикий Адмирал просыпается и чуть не плачет от обиды. Коньяка нет. А холод есть. И безжалостный солнечный свет, который скоро выжжет ему глаза…
И тысячи, тысячи, тысячи проклятых километров белой Арктики вокруг.
Он встает на больные, онемевшие ноги, горящие яростным огнем ноги, и, плача, идет дальше.

* * *

Холод, вечный холод. Это Арктика. Я не знаю, подумал Сапунцов, когда я в последний раз чувствовал себя по-настоящему согревшимся и теплым. Последние дни непогода нависла над иглу, построенным Кюхюлем, и серые тучи лениво, нахмурясь, шли низко-низко, словно собирались задеть землю и макушку Сапунцова. Словно надвигалась гроза и снежная буря. А под ногами у нас, под несколькими метрами льда, равнодушный черный океан. От такого соседства волосы вставали дыбом.
Он присел к радиопередатчику, покрутил верньер, отыскивая станцию. Нет, ничего. Только нудный пеленг иногда ловится – от радиомаяков, разбросанных вокруг полюса, до фонового шума, что создавали радары американцев и норвежцев.
Сапунцов поморщился, когда уловил затихающий ритмический сигнал. Это одна из «трещоток», радиомаяков, что разбросала здесь команда «Группы 30». Такая же «трещотка» отмечает и их с Кюхюлем лагерь.
Тридцатые. Кто это такие? Геологи, полярники? «Ага, ага. Видел я таких. Белого медведя голыми руками взнуздают и оседлают, и поедем, красотка, кататься», – подумал Сапунцов.
Полоса неба стала ближе к ледяной, застывшей в отчаянии влаге. Сапунцов прищурился.
Будет гроза. Только этого сейчас не хватало. Шторм.
Или, вернее, буря. При минус пятнадцати, как сейчас, иногда так не хватает теплого ветерка. Сапунцов улыбнулся невольно. Ага, ага, сейчас же лето.
Кюхюль будет ворчать. Опять.
Сапунцов задрал голову к небу, сдвинул темные очки на лоб. Нет, до чего красиво тут все, в Арктике, нереально. Голова кружится.
Просто чаша неба над тобой, тучи, а полное ощущение, что ты один на белом свете – но по-хорошему один, это свобода, настоящая стопроцентная свобода, а не одиночество. Словно рвануть кружку чистого спирта. Без закуски, натощак. И чтобы обожгло изнутри.
Сапунцов выдохнул. Пар клубами медленно отвалился от его рта, растворился в воздухе.
Хорошо бы, конечно. Чтобы вот эта ясность погоды и эта четкость видения продлились дольше.
Потому что мы уже давно ждем, и обидно будет пропустить нечто важное. Хотя надежды с каждым днем все меньше… Лодка так и не вышла на связь. Сапунцов качает головой. А из-за плохой погоды даже радиосигналы едва ловятся.
Он закончил слушать, завернул рацию в огромную шерстяную шубу. Дороже этой станции у них ничего нет. Сами замерзнем, но рация будет в тепле. Натянул варежки на онемевшие руки. Хороший радист всегда передает голой рукой, даже в пятидесятиградусный мороз. Хорошего радиста узнают по почерку, по стилю. Сейчас всего минус пятнадцать, но пальцы все равно онемели. Закончив, Сапунцов поднялся, побрел к иглу. Сейчас бы горячего чайку и поспать часок. Следующий сеанс через полтора часа… Эх, с каждым днем кажется, что они просто даром теряют время.
И вдруг его что-то словно толкнуло в спину. Сапунцов остановился. Повернулся, снова оглядел белые просторы. Кажется, что-то он увидел краем глаза. Показалось, нет? Может, белый медведь? Только этого не хватало. Медведи часто идут к людям за пищей. В прошлый раз любопытного взрослого мишку еле удалось отогнать выстрелом из ракетницы.
Надо достать винтовку, решил Сапунцов. По инструкции он даже в туалет должен ходить с оружием. Снова вгляделся. Медведь? Нет? И вдруг Сапунцов замер, закостенел на мгновение. Вдали, вдоль линии торосов, медленно брела черная фигурка. Человек! Здесь?! Невозможно!
И возможно.
– Старик, – позвал Сапунцов. – Старик, слышишь? Ты это видишь?! Старик!

* * *

Кюхюль кивает.
Он тоже видит.
Сапунцов вдруг срывается с места, бежит, на ходу вдевая руки в рукава парки. Дыхание вырывается в воздух. Он бежит. Дыхание вдруг становится жарким и хриплым.
Кюхюль медленно подбирает брошенную молодым рукавицу. Щурится. Смотрит вдаль.
Вдалеке черная фигурка идет, падает, поднимается… падает… снова поднимается. Ее качает, словно человек пьян.
К ней медленно – из-за расстояния это кажется невыносимо долгим – движется фигурка побольше. Это бежит Сапунцов.
Кюхюль некоторое время смотрит ему вслед, затем хмыкает, надевает плотные варежки из шкуры тюленя и идет к небольшому белому домику. Это их склад. Он отгибает брезент, снимает веревки, складывает варежку Сапунцова, запасную парку и дополнительное одеяло… Медицинская сумка, строганина, винтовка с патронами. Термос с горячим чаем он засовывает в самую глубину и укрывает шкурами. Готово.
Старик выкатывает за веревку низкие длинные салазки.
Они пригодятся, знает Кюхюль. Эх, молодость, молодость, как ты тороплива.
Потом Кюхюль неторопливо и размеренно бредет туда, где одна крошечная черная фигурка только что добежала до другой.

* * *

19 июня 1959 года. Мурманск, 
штаб Северного флота 
«Лодка промахнулась. Лодки больше нет. Экипаж погиб, скорее всего. По крайней мере, сведений о ее местонахождении у нас никаких».
Жукову звонить! Срочно, думает главком. Иначе будет поздно, если еще не… Но Жуков в опале – и это серьезная проблема.
– К‐как промахнулась? – спрашивает каплей Денисов.
– Х…ем об косяк! Звони Жукову! Нет, стой. Сначала Алексееву! – ему на мгновение становится легче. Главком трет висок твердыми пальцами, головная боль понемногу отпускает. Кажется, он нашел решение. – Пусть сам сообщает Георгию Константиновичу. Лично. Исполнять!
– Есть!
Каплей поворачивается, чтобы уйти.
– Стоп, машина, – говорит главком. – Иди-ка сюда, Саша. Пять минут уже ничего не изменят.
– Значит, они промахнулись. – Он помолчал. Повел головой. Выдвинул ящик стола и достал бутылку грузинского коньяка и два граненых стакана. Плеснул в каждый до краев, щедро. Кивнул каплею: бери, мол. – …Или, что еще хуже, эту тварь не берет даже ядерное оружие.
Денисов поднимает стакан, вертит в руках. В глазах его мерцают огоньки.
– Думаешь?
– Да, – главком берет стакан и выпивает стакан коньяка. Не отрываясь, как остывший сладкий чай. Ставит стакан на стол. Бум. Аккуратно вытирает губы.
Коньяк вспыхивает в желудке яркой атомной вспышкой. Становится тепло, на лбу выступают капли пота. Но желаемого успокоения, «щелчка» не наступает. Словно что-то в крови выжигает алкоголь начисто.
– Да, – говорит главком задумчиво. – Может, и не берет.
– И что дальше?
– И тогда мы в глубокой… кхм… оборонительной позиции.
Они помолчали. Главком разлил еще по одной.
«Да, Жукову…» Но, возможно, сначала стоит позвонить кому-то другому.
Например, Варраве, куратору «Группы 30». Когда Жукова отправили в ссылку, группу, не разобравшись, разогнали вместе с остальными начинаниями бывшего министра обороны. Варрава возражал, спорил, настаивал – но кто их слушает, этих верных «людей Жукова»? Только заступничество генерала Алексеева спасло тогда Варраву от высылки в какой-нибудь дальний гарнизон.
– А ведь он был прав, – говорит главком вслух.
Каплей поднимает брови:
– Кто?

* * *

Подводная лодка «К‐3». Семь дней назад.
В рай оне Северного полюса 
– Занять позицию для торпедной атаки, – командует Меркулов. На лбу выступает холодная испарина. – Расчетная глубина сто.
Вжжж, открылись кингстоны. Тихо шипят балластные цистерны лодки, наполняясь ледяной забортной водой.
Лодка вздрагивает, медленно начинает погружение. Меркулов внутренним зрением видит, как подлодка парит в темной глубине, подсвеченной сиянием льда над головой. Хороший командир всегда знает, где находится его лодка. Загривком чувствует движение льда над головой…
– Стоп, машина, – командует Меркулов. – Тишина в отсеках.
«Тишина в отсеках», «тишина в отсеках» шелестит по лодке, удаляясь от центрального поста. Следом катится молчание. Тишина ударяется о переборки, краники, переплетения трубопроводов, тела людей в черных робах и гаснет, падая вниз, израненная и искалеченная ударом.
Стальная сигара атомной лодки парит в темноте. Ее молчание сливается с молчанием океана.
И где-то там, на поверхности, на белой корке льда, остались четыре хрупкие человеческие фигурки…

* * *

Москва, 19 июня 1959 года, штаб «Группы 30» 
(расформированной на данный момент) 
– Что они сделали? – в первый момент генерал-майор Варрава не верит своим ушам. – Это что, шутка?
Генерал Алексеев смотрит на него, не мигая. Нет. Никаких шуток.
– Они всплыли в полынье и высадили десант на лед. Людей. Как раз перед второй торпедной атакой.
Первая атомная торпеда – промах. Поэтому каперанг Меркулов решился на второй заход.
– Зачем?
Алексеев качает головой. Без слов ясно. Чтобы, если что-то случится с лодкой, кто-то сообщил на берег… им…
Варрава кивает. «Я понял». Хотя это безумие.
– Радиосвязи у них нет?
– Насколько понимаю, рация лодки вышла из строя во время атомного взрыва. Возможно, электромагнитный импульс. Адмирал Васильев подтвердил – пока был в сознании. Лодка уцелела, и благодаря усилиям экипажа…
«Традиционно сверхчеловеческим», – думает Алексеев.
– …лодку удалось спасти и привести в боевую готовность.
Но второго ядерного взрыва не зафиксировано. Пока, по крайней мере.
– И кто был в этом… хмм… десанте? – спрашивает Варрава.
– Четверо. Три матроса и адмирал флота Васильев. Им выделили продукты и одежду, спирт и солярку для костра. Им выделили оружие. И отправили на материк. Пешком.
Генералы смотрят друг на друга. В это трудно поверить, но – придется.
Из четверых – трех здоровых молодых матросов и пожилого алкоголика – выжил только пожилой алкоголик. К тому же прошел черт знает сколько километров по ледяным торосам. Около ста примерно. Да здравствует выпивка. Сейчас Васильевым занимаются врачи, идет операция. Скорее всего, Дикому Адмиралу сейчас уже ампутируют обмороженные пальцы. На руках и на ногах. Под вопросом уши и нос. Но он дошел.
Это почти невозможно.
Но это произошло.
– Что с матросами? – спрашивает Варрава.
Генерал Алексеев пожимает плечами:
– По-разному. По словам Васильева, один из матросов сошел с ума. Он… слышал звуки… потом у него начались галлюцинации.
– Галлюцинации?
– Он разговаривал с белыми медведями.
– Ну, это еще не самое страшное, – говорит Варрава.
– А медведи ему отвечали, – спокойно продолжает Алексеев. Генерал Варрава вздрагивает.
Группа «Завуалированный Ответ», сокращенно «ЗО». Генерал Алексеев невесело усмехнулся. Очень умное название, которое никто не оценил.
«Группа 30». «Группа Тридцать».
Интересно, что в английском флоте существовала знаменитая группа коммандос «Commando 30», ответственная за ряд блестящих операций во время Второй мировой. Ну и за ряд провалов, не без этого…
Сейчас, как подозревал Варрава, куратор отряда, – бывшие коммандос из воссозданной «Commando 30» поступили в распоряжение Резерва военно-морской разведки американцев. В распоряжение небезызвестного адмирала Джона Ференца.
И это совпадение тоже было весьма… показательным.
Алексеев вспомнил доклад одного из независимых консультантов «Группы Тридцать», что были привлечены к делу в обстановке строжайшей секретности.
Доклад о сужении поля вероятности.
Грубо говоря, влияние Объекта Зета (он же Дед, он же Старик, он же Дядя Степа) возрастает настолько сильно, что любые совпадения становятся правилом. И это сужение поля вероятности все продолжается. Волна странных случайностей нарастает.
Необъяснимо, но это так.
Самые странные вещи становятся возможны. И часто – самые жуткие.
Конечно, это всего лишь гипотеза. Но… но…
– А медведи ему отвечали, – повторяет Алексеев задумчиво. Варрава сжимает зубы. Лицо жесткое и красивое, впалые щеки, шрам на правой щеке. Когда генерал злится, шрам начинает багроветь, словно полоска раскаленного докрасна металла.
– Это еще как понимать?
– Старшина Каренцев уничтожил рацию – говорит, по приказу белого медведя.
Генерал Варрава молчит. У сомкнутого, словно челюсти железного капкана, рта перекатываются желваки.
– Медведь приказал ему уничтожить рацию? – говорит он наконец. – Ты серьезно?
– Да.
– А потом?
– А потом матрос попытался убить остальных.
– И что наш Васильев?
Алексеев пожал плечами:
– Дикий Адмирал сбежал. Сумасшедший преследовал его несколько километров по пятам, истекая кровью… Второй матрос, сопротивляясь, ранил его… Но так и не догнал. Возможно, замерз по пути, умер от потери крови… или просто сбился с дороги. А Васильев дошел до нашего пункта связи. За ним срочно выслали самолет – сейчас он в госпитале… Врачи говорят, возможно, будет жить.
– Пожилые алкоголики удивительно живучи, – произнес Варрава задумчиво.
– Это верно. На наше счастье, заметь.

* * *

Мурманск. 20 июня 1959. Военно-морской
клинический госпиталь № 1469 
Он родился недоношенным. Дикий Адмирал думал иногда, что только своему упрямству и невыносимому характеру обязан за то, что выжил. Повивальная бабка покачала головой. Не жилец. Рано родился.
Другой бы подышал немного, пошевелил недоразвитыми ручками. И с облегчением отправился в мир иной, в теплые светлые объятия Господа Бога – туда, где бело, тепло и сытно. Где нет забот. Он же вцепился в жизнь зубами, которых у него еще не было. 1901 год. Крестьянская семья, Липецкая губерния, недавно пережившая лютый голод. Свет лучины, воткнутой в поставец. Отсветы ложатся на стол и стены.
И мама напевает над ним, шепчет, склоняется над колыбелью. Наговаривает его жизнь. Приди, приди. Отговаривает его жизнь от тьмы и смерти. Уйди, уйди.
Мальчик мой, мальчик. Она даже боится дать ему имя, потому что – сколько их таких, с именами, записано в церковную книгу.
А он хнычет и дышит. За мутным окном ночь, зима и снег, сугробы выше человеческого роста. Скрип отцовских валенок по снегу. Дальний разноголосый брех собак. Колкие и злые звезды висят над маленькой деревней Настасьино, смотрят с высоты. Дыши, будущий Дикий Адмирал, дыши.
Дышу.
Иногда он открывает глаза и что-то видит. Светлый потолок. Люди в белых халатах. Размытые образы и приглушенные голоса. Капельница – кап, кап, кап. Боль. Боль единственная яркая и горячая, горячее ее нет на свете. Дыши, Дикий Адмирал, дыши. Он дышит. Иногда ему кажется, что он все еще идет сквозь белую пустыню. Раз, два. Одна нога, другая нога. Раз, два. Дыши, Дикий Адмирал, дыши. Никто за тебя дышать не будет. Никто за тебя дело не сделает. Как родился вопреки, так и живи, сукин ты сын. Ломается лед под ногами. Он летит в расщелину, туда, где черная вода. И падает, падает.
Иногда он слышит, как поет мама. Уйди, тьма, уйди. Уйди, боль, уйди. Мальчик мой, мальчик маленький. И тогда становится немного легче. Словно он не один – и бьется огонек лучины, держит остатки света. Против подступающей тьмы.

У кота была кота 
Да колыбелька золота, 
Как у нашего Ванюши 
Получше того, 
Получше того 
Да покрасивее его… 

Иногда люди вокруг в черном, словно ангелы смерти. Золото горит на их руках. Они смотрят на него и молчат.
В такие моменты он мучительно вспоминает, что сам ходил в черном с золотом.
Черная форма. Золото на рукаве. Он открывает глаза – и снова стоит на льдине посреди белого безмолвия. Бесконечная белая пустыня уходит во все стороны. Голубые сколы отмечают свежий торос. Они ярко сияют под летним солнцем.
Он стоит посреди белого поля в черной шинели, распахнутой на груди, – и ему не холодно.
– Обморожение третьей степени, – произносит голос. – Местами даже ближе к четвертой.

* * *

От черной полыньи подымался пар. Вода парила на морозе. В Арктике лето, так что температура воздуха минус пятнадцать. Сегодня холодно. Скоро может подняться и до нуля, вообще жара, – но это ближе к материку. «Там и согреемся», – подумал Дикий Адмирал. Внутри него догорает последний глоток коньяка. Словно отсветы лучины в деревенском доме.
И тихий голос мамы наговаривает: уйди-уйди, смерть.
Он смотрел, как «К‐3» медленно и аккуратно уходит под воду – вертикально падает в черную бездну. Словно уходит навсегда. У полюса не очень большие глубины, говорят гидрологи.
Не очень, блядь, большие, думает Адмирал раздраженно. Выпить ему хочется еще больше обычного. Хотя какие тут могут быть градации? Он выпьет, и ему станет еще хуже, он это знает. Но если не выпьет, то выцарапает себе глаза от ноющей пустоты в груди или прыгнет в полынью вслед за лодкой. И с облегчением раскинет руки.
Не очень большие глубины, думает он. Иногда ему так трудно собрать внимание. Но эта херь там как-то помещается.
Он вспоминает, как рассказывал каперангу Меркулову, командиру «К‐3», о мертвом боге. О Дяде Степе. О Старике.
Берем апельсин и протыкаем насквозь.
Он снова слышит звук, с которым отвертка пробивает апельсиновую корку.
Хотя он показывал командиру «К‐3» эту аналогию, у него самого она не укладывается в голове. Он просто принял ее как данность.
Эта тварь сидит на земной оси, как у себя дома. Получается, в моменты затишья Дядя Степа уходит в центр Земли? От мысли, что все, что под ногами, вращается вокруг ебанутого Змея Горыныча с отростками на роже, его чуть не выворачивает.
«К‐3» медленно сложила перископ. Он все ближе к поверхности воды. Его стеклянный глаз смотрит на них четверых.
На него, адмирала флота Васильева, начальника экспедиции «Летний чай».
На трех матросов во главе со старшиной.
Прощаясь. Почему-то эта мысль пронзила Васильева насквозь. Возможно, разреженный морозный воздух испарил из него остатки алкоголя.

* * *

– Пальцы на руках и ногах, – понизив голос, сказал врач. – Эту руку пришлось укоротить сильнее, некроз тканей, сами понимаете… Уши, нос, большой кусок кожи… и, простите, мяса… со скулы тоже пришлось удалить.
Белый свет реанимационных фонарей отражается от голубых плиток, покрывающих стены. Блеск металла, приглушенное эхо голосов.
Гангрена, думает Варрава. Он приехал навестить старого друга. Нет, никогда они не были друзьями. Приятелями максимум. И то скорее за рюмкой. Вообще, были ли у Дикого Адмирала друзья? Хороший вопрос. Этот невыносимый, вздорный характер адмирала Васильева известен на весь Северный флот… да и не только там. Варрава помедлил, задумчиво потер шрам на щеке. Дикий Адмирал, не зря Васильева так прозвали на флоте. Самодур, вздорный и жестокий. Алкоголик и местами трус.
Человек, который до конца выполняет свой долг.
– Потребовалось даже полостное вмешательство – глубокое обморожение затронуло внутренние органы. Мы вливаем ему антибиотики внутривенно, но у него до сих пор температура выше 38 градусов. Бредовое состояние. Сами видите…

* * *

Недоносок, вот как его называли в деревне. Сколько раз он дрался с соседскими мальчишками, что потерял счет синякам и шрамам. Мать плакала, отец старательно порол. Дикий Адмирал не плакал. В итоге отец плюнул, махнул рукой и перестал даже пороть. У него и так было мало сил и много работы.
Потом отец умер, в деревне стало невыносимо и голодно. Он всегда хотел есть, а теперь хотел особенно. Будущий Дикий Адмирал рос и вытягивался, и был уже подростком. И все время хотел есть.
Они с матерью переехали к родственникам в город. Лучше не стало, мать упахивалась с утра до ночи.
А потом была Революция. Время, которое все изменило.
Кто был никем, тот станет всем. Как там в песне?
Он стал.
В восемнадцать он командовал революционным матросским полком. Половина из его солдат были бывшие враги – немцы-«спартаковцы» и распрогандированные большевиками чехи. Это была по-настоящему интернациональная армия – Красная. Как зло и четко стучал кокаин в твоей крови. Как зло и четко стучало сердце – еще не разорванное в клочья адреналином и чудовищной нагрузкой.
Дикий Адмирал иногда вспоминал то время – голодное, злое. И веселое. Время, когда для тебя не было ничего невозможного. Когда от слов «Весь мир насилья мы разрушим!» кружилась голова.
Когда тебе поручали сделать невозможное – и ты шел и делал.
Страшное, кровавое время.
Ты мог свергать царей и посылать в бой тысячи людей.
А главное – ты шел и собственными руками делал мир лучше.

* * *

– Как бы вы это назвали? – спросил Варрава у врача. Тот поправил белую шапочку, хотя в этом не было необходимости.
– Человек, который до конца выполняет свой долг.
Да, такого человека честь называть другом, подумал Варрава.

* * *

Он смотрит и видит. Белая равнина. Лед под ногами содрогается. Идет трещинами. Одна из трещин пробегает у самых его ног – Дикий Адмирал делает шаг в сторону. На нем почему-то вместо унтов уставные черные ботинки. Блестящие, как на парад.
Он смотрит вперед. Поднимает воротник шинели. Его качает от ветра.
Стена льда движется в его сторону.
Обычное дело в этих широтах. Она огромная, эта живая белая стена. Торощение.
Чудовищный треск идет со всех сторон. Стон льда. Океан крутит льдиной как хочет и как может… Это в его силах.
Но сейчас это не океан, понимает Дикий Адмирал.
Адмирал Васильев поднимает голову и смотрит вдаль. Ветер рвет полы шинели, треплет волосы. Дикий Адмирал покачивается под страшными порывами – но продолжает стоять. Все его мерзкий, упрямый характер. Все он.
«Мой мерзкий характер».
Вдалеке, в пелене серого тумана нарастает какая-то тень. Темная тень. Чудовищная тень.
И она медленно выпрямляется. Дикий Адмирал смотрит, не отрывая взгляда. Задирает голову. Тень все растет и растет. Вот она раздвигает тучи, головой и плечами, и извивы бегут по облакам.
Щупальца, думает Дикий Адмирал. Как у осьминога. Тень поворачивается. Лед под ногами дергается и стонет. Умоляет о пощаде.

* * *

Генерал Варрава молча постоял, глядя на голого человека, опутанного трубками и проводами. Замотанного специальными бинтами, которые используют для обмороженных. Желтая мазь проступала сквозь белую ткань жирными пятнами. Иногда с кровью.
Варрава хотел задать вопрос санитарке, нормально ли это, но не стал.
Здесь, в помещении реанимации, было гулкое скорбное эхо – и генерал не хотел будить его лишний раз.
Он прилетел сюда из Москвы. И через полчаса должен был вернуться на аэродром – и снова в Москву. Лететь к Жукову он пока не мог, нет времени. Да и сигнальные системы – Варраве доктор прочитал целую лекцию о рефлексах и мозге – Хрущева, все эти майоры, полковники и просто гэбисты, сразу бы дали знать Никите, что генерал Варрава посетил опального маршала. И тогда все дело могло встать жестко и страшно, колесики бы застопорились. А сейчас это означало верную смерть для дела.
Варрава готов был жертвовать собой. Но делом – нет, не готов.
К Жукову он полетит позже. Но сначала приведет в движение все, что осталось от механизма «Группы 30».
Он в последний раз посмотрел на Дикого Адмирала, лежащего на реанимационной койке. Васильев был худой и маленький, руки тонкие, кожа дряблая. Как он вообще умудрился выжить во льдах?
Но выжил и принес вести.
Возможно, теперь они даже успеют. Варрава покачал головой. Старый шрам на щеке заныл. К дождю, что ли? – подумал генерал.
– Он вообще просыпался? – спросил Варрава у начальника госпиталя.
Тот покачал головой:
– Обморожение не выбирает, какой из органов поразить. Холод поражает все. В том числе и мозг.
– Тогда он может и не проснуться?
Начальник помедлил.
– Да, – наконец признал он со вздохом. – Возможно и такое.
Варрава кивнул. Развернулся и вышел из палаты. Вдох, выдох. Мерно работал аппарат искусственного дыхания.

* * *

Дикий Адмирал умирал и видел белую пустыню. Горы. Почему-то ледники здесь были ярко-голубого цвета. Вершины гор – оранжевого, яркого цвета. Это точно не Арктика.
Голубая лента залитого льда со следами колес и лыж. Аэродром?
Дикий Адмирал смотрит. Да, аэродром.
Он видит, как черная точка вдали превращается в приближающийся самолет.
Ему нужно рассказать об этом. Там, на земле. Варраве, Алексееву. Они же не знают…
Дикий Адмирал прищурился. Темные очки, мне нужны темные очки. Иначе снежная слепота обеспечена. Солнце выжигает в нем дорожки, и кажется, даже внутри него пылает этот безжалостный белый огонь. Но Дикий Адмирал все равно смотрит на голубые льды и оранжевые скалы. И наконец узнает это место. Земля Королевы Мод.
Место, где у него уже один раз захватывало дух.
– Красиво, – сказал он.

Глава 12
Большой босс

Бриг (военная тюрьма корпуса морской пехоты), 
Кэмп-Пендлтон, штат Калифорния. 
21 июня 1959 года 
– Заключенный номер двести тридцать два. Шаг вперед!
Голос в коридоре звучит странно, неестественно, гулко.
Отдается эхом.
Заключенный номер двести тридцать два бесстрастно сделал шаг вперед, выпрямился. Среднего роста, стройный, в мешковатой тюремной робе. Короткая стрижка – уже не армейская, тюремная. Чем отличается? Хороший вопрос. Над его головой в полной тишине, прерываемой только далекими голосами охранников, проводящих перекличку и проверку камер, вращаются вентиляторы. Заключенный двести тридцать два слышит их мощный рокочущий медленный гул. Огромные лопасти гонят воздух по трубам, изгибающимся и проходящим сквозь все этажи здания тюрьмы, через несколько решеток, мешающих птицам попадать внутрь, но не крысам… крысы везде пройдут… этот воздух втягивается через вентиляционную будку, стоящую на крыше. Будка блестит новым металлом, ее недавно заменили.
А там наверху, над будкой, над крышей, над всей военной тюрьмой – солнце и огромный простор голубого неба. Крики инструкторов и зычный вопль морпехов долетают из-за забора.
Хотя тюрьма по морской традиции называется Бригом, это не корабль, это отдельное здание.
– Твое имя? – спрашивает охранник. Он на две головы выше заключенного двести тридцать два.
Мое имя, думает заключенный двести тридцать два. Словно это имеет значение. Дракон – вот мое имя, думает он, а губы произносят:
– Брюс Ли.

* * *

Туман стелется над водой – там, вдали, в розовой дымке тонет край неба. Океан тих в этот час и прозрачно-хрупок, словно хрустальная фигурка. Крошечные волны похлопывают по желтому песчаному пляжу, мягко, нежно.
От воды тянет спокойствием, от которого через час-два уже ничего не останется. Пять утра. Лучшее время побыть у края моря.
И даже не верится, что в этом океане находится то, что угрожает всему живому на Земле. И в первую очередь – нынешнему хозяину Земли, человеку. Хозяину? – с горькой насмешкой думает Коннери.
Человек – творение Господне. Коннери забросил мощные ноги, заросшие черным курчавым волосом, на шезлонг. Посмотрел над ними вдаль. На огромных ступнях смешно и как-то слегка нелепо топорщились шлепанцы. На белом фоне – вышитая золотом монограмма отеля.
Взгляд Шона скользил по поверхности океана до самого горизонта. Где-то там Куба. В хорошую погоду ее прекрасно видно, но сейчас остров поглощен и спрятан рассветной дымкой. Плохо, что попасть на Кубу теперь сложно. Военная база Гуантанамо – это все, весь кусочек Кубы, что теперь доступен американцам. Соответственно, и британцам вроде Коннери тоже. Впрочем, в эти смутные дни после кубинского переворота, во власти Кастро и его диких «барбудос» – бородачей – вся Куба небезопасна. Но, кажется, подумал Коннери, мне все равно придется туда поехать.
Он нехотя бросил взгляд на картонную папку. Да, придется.
Потому что туда ведут все нити.
Еще есть сомнительный вариант Чили, о котором говорил адмирал Бёрд, но это потом. Неявный вариант. Неясный. Неизвестно, что с этим дальше. Американцы просты и прямы, как молодая нация, в этом они сходны с шотландцами – им тоже далеко до изысканного британского цинизма, позволяющего делать все, что взбредет в голову. «Мы делаем грязные вещи», снова вспомнил Коннери слова К. «Но делаем их хорошо». Американцы тоже делают грязные вещи, но им пока еще нужны оправдания. Как и нам, шотландцам.
Коннери протянул руку, взял с пластикового столика недопитый бокал с коктейлем. «Ледяной дайкири» – местный коктейль с ромом, очень неплохой. Отпил. От ледяного штырька холода, вонзившегося через небо прямо в свод черепа, пробежали мурашки. Хорошо. Говорят, это любимый коктейль Хемингуэя, знаменитого писателя. Мол, он сам его придумал. Горечь ангостуры приятно подчеркнула ледяную кислинку тоника и сладость рома. Кубинского рома, заметим.
Как все-таки попасть на Кубу? Коннери задумался. Катер? Подводная лодка? Противники Кастро делали это регулярно. Но что делать дальше? Там, на берегу? Нужны контакты в Гаване.
И мне понадобятся люди, подумал он. Не из ЦРУ или резерва Военно-морской разведки США. Люди, которым можно доверять.
Дреппер предложил взять нескольких проверенных кубинцев, вроде Сантоса и Родригеса по кличке Шакал, но Коннери при личной встрече они не понравились. Головорезы с бегающими глазами. В Родригесе чувствовалось что-то психопатическое. Дай ему оружие, и, возможно, он будет убивать и насиловать все, что движется. А потом бросит тебя умирать где-нибудь посреди Кубы. Сантос – тот вообще явный уголовник и, похоже, несколько трусоват. Таким нельзя верить. Коннери вздохнул. Разведка – грязная работа, но некоторая щепетильность все же должна быть. Нельзя работать с откровенным дерьмом.
Коннери в два глотка допил «Дайкири». Хорошо. Мир становится немного лучше, когда подкрашен капелькой ледяного рома. А Хемингуэй-то этот не промах. Надо будет почитать его книгу.
Итак, планы. В ближайшие два часа нужно разработать план, а лучше два или три – с вариантами. Утвердить план действий с янки и сегодня же приступить к подготовке. Затягивать больше нельзя.
Время бежит вскачь. Время работает на Старого Дядюшку.
По словам Дреппера, здоровенного бывшего боксера, сейчас на поиски пропавшего «Наутилуса» отправляют сразу две атомные лодки. «Скейт» и только что спущенного на воду «Джорджа Вашингтона». Это пока только слухи, это еще не утверждено министром обороны и президентом, сказал Дреппер, но две атомные подводные лодки пойдут к полюсу, туда, где пропал «Наутилус».
Туда, где был ядерный взрыв.
Одна торпедная лодка – для уничтожения русской лодки, если понадобится. Например, если окажется, что «Наутилус» потоплен Советами. Другая – ракетная, с атомными боеголовками, – для удара по Старому Дядюшке. Если только русские его не уничтожили первыми. Коннери покачал головой: «Хорошо бы». Если бы…
Сплошное «если бы» в этой жизни.
И мне нужен человек, подумал Коннери. Вернее, нужны два  человека. Один коренной кубинец (но точно не Сантос и не Родригес), знающий Кубу и тамошних людей, желательно со связями среди местных, и один – кто-то вообще не из разведки. Может, даже гражданский? Независимый наблюдатель. Сверхчувствие и устойчивость психики. И при этом неплохо бы, чтобы этот человек имел какую-никакую боевую подготовку. Бывший солдат? Коннери задумался. Потому что, возможно, ему тоже придется драться. «Барбудос» – это вам не разнеженная местная публика на пляже с «Ледяными дайкири». Это суровые бородатые ребята с автоматами.
Коннери поставил пустой бокал на столик.
Да, пожалуй, это хорошая мысль.
Хотя… Он зевнул. Теплый ветер с моря приятно холодил грудные мышцы. Может, и плохая.
Может, взять кого-то из предложенных ЦРУ кубинцев?

* * *

Бриг, база Кэмп-Пендлтон, штат Калифорния 
– Привет, сладенький, – слышит он за спиной хриплый шепот. – Ночью я навещу тебя. Ты будешь ждать?
Брюс слышит, но не шевелится. Он спокоен как никогда. Воин всегда ждет нападения врага и всегда готов отразить атаку.
Потом спокойно поворачивается.
Его уже пытались изнасиловать здесь. В прачечной (самая работа для китаез… ха-ха, сказал белый охранник) его встретили четверо. Самоуверенные. Наглые. С татуировками на бицепсах. Бульдог держит в зубах нож, вокруг надпись Semper fi («семпер фиделис» – «всегда верен», девиз Корпуса морской пехоты). Морпехи – только уже не новобранцы, как тогда в учебке, а настоящие вояки.
Беспечные. Ха-ха. Брюс поднимает голову.
Драться никто из них толком не умел. Они просто были здоровые и знали пару приемов рукопашного боя. Брюс устроил им бой, превратив его в урок кунг-фу. И, кажется, сильно впечатлил ребят. Несколько человек потом подходили к нему, просили, чтобы он стал их учителем.
Те, кто что-то умел чувствовать, обходили его стороной. Ярости в этом маленьком красивом китайце хоть отбавляй.
То, что он избил четверых, а затем начал их учить, повернуло его жизнь в тюрьме в другую сторону.
Он давал уроки, нарабатывал уважение. Пока не появился Крошка Ру и его голубая стая.
Брюс покачал головой. После той стычки у него все еще не зажила губа. Он потрогал ее языком с внутренней стороны. Знал, что не надо, но постоянно забывал.
Вечером, после ужина, его подозвал один из охранников, Сэм Уорли. Здоровенный амбал с узким лбом питекантропа. Мерзкий тип.
– Иди, ты нужен в прачечной, – сказал Сэм. – Пошевеливайся, а то опоздаешь к ужину.
– Моя смена давно закончилась, – сказал Брюс.
– А мне похер, – сказал Сэм. – Начальник приказал. Срочный заказ.
– И я плохо работаю, – сказал Брюс. Он поднял взгляд, посмотрел на охранника в упор.
– Это факт, – Сэм ухмыльнулся. Брюс фактически работал по собственному графику, постоянно отвлекался, чтобы отжаться на пальцах или повторить удар кулаком. И постоянно пререкался с охраной и начальством. Брюс был «плохим заключенным» и гордился этим. Его взрывоопасный характер и холодная надменность не слишком ему помогали в отношениях с охранниками. Зато и лишний раз докапываться до него они теперь избегали. Для неурочных работ найдутся более покладистые заключенные. В отвратительном характере свои плюсы.
– Пошевеливайся, засранец! – приказал охранник. – Я тут ночевать не собираюсь.
Охранник вывел его в длинный полутемный коридор. Сэм махнул рукой в сторону синего света – туда.
– Иди, дальше дорогу найдешь, – сказал Сэм лениво. Брюсу не понравились в его голосе смазанные ноты. И глаза его, хоть он и прятал их в бойницах тяжелых век, смотрели совсем не лениво.
– Что я там… – начал Брюс.
– Тридцать три тебя ждет. Вместе сделаете. И не груби мне, узкоглазый, а то попадешь прямиком в карцер. А для начала недосчитаешься пары зубов. Топай!
Сэм остался позади. За спиной Брюс услышал скрежет металла. Характерные лязг и щелчки – словно Сэм запирает дверь, ведущую в коридор к прачечной. Стандартная процедура вроде бы, но часто охранники ленились это делать.
Брюс помедлил. Потом неторопливо пошел вперед.
Брюсу нравился запах прачечной. Чем-то это напоминало его детство – не самое легкое, но хорошее. Запах американского стирального порошка, витающий над улицей. Белесые мыльные потеки на булыжной мостовой.
Гонконг, крыши. Мальчишеские банды. «Мое кунг-фу лучше, чем твое кунг-фу». Ох, как его били тогда. Брюс повел головой, сжал зубы. И как он бил в ответ.
Он вспомнил, как бежишь по узкой улице, справа и слева уходят вверх жилые дома, улица перекрыта, словно флагами, веревками с сохнущим на них бельем.
Солнечный свет до низу улицы не добирается, застревает наверху, запутавшись в веревках и нижнем белье.
А он бежит. Плеск. Лужа осталась позади. Полутьма улицы кажется загадочной и страшной. Он, мальчишка, представляет, что дальше улица приведет его в ущелье чудовищ. И сверху, на крыше, встанет во весь рост Царь Обезьян, Сунь Укун, божественный хитрец, наглец и пройдоха. И победно вскинет над головой свой волшебный чугунный посох.
Откуда-то доносятся звуки джаза.

* * *

Прачечная военной тюрьмы представляла собой огромный цех. Здесь стиралась, отжималась в электрических центрифугах и огромных прессах, сушилась в сушильных шкафах, массово гладилась форма и белье для всего личного состава базы Пендлтон. В этот вечерний час прачечная была практически пуста. Лампы, свисающие на шнурах, испускали холодный сумрачный свет.
Слева тускло светились металлом огромные, в рост человека, стиральные машины, похожие на небольшие бетономешалки, засунутые в толстые металлические коробки. В каждую такую машину можно было загрузить около 220 фунтов, или 16 стоунов, грязного белья. Каторжная работа. А эта вонь…
Брюс брезгливо поморщился. В дальнем конце цеха стояли огромные корзины с грязным бельем. Его еще не успели загрузить. Стиральные машины мощно и угрюмо гудели, пережевывая прежнюю партию белья. В прачечном цехе стоял неумолчный низкий гул, усиленный эхом.
Через пятки внутрь Брюса проникала низкая тяжелая вибрация. После смены в прачечной, когда ты шел на ужин или к своей койке, казалось: этот гул навсегда останется в твоих пятках и в твоем теле.
По потолку шло переплетение трубопроводов и широкие, прямоугольного сечения жестяные коробы вытяжной вентиляции. Сам потолок тонул в темноте. Он находился за границей света, словно крыша прачечной уходила в космическую пустоту. В ничто.
Брюс повернул голову. Что-то не давало ему покоя. Зудящее, тревожное чувство. Опасность? Истинный воин всегда готов к нападению врага, в любую секунду. Брюс сделал шаг вперед. Справа под куполообразными вытяжками синели ряды сушильных шкафов. Брюс слышал словно дыхание огромного великана с проблемами в легких. В воздухе остро разливался невыносимый запах стирального порошка. И сырости. Здесь всегда сыро.
Брюс увидел слева небольшую фигурку в синих джинсах и серой рубашке. Сутулую и худощавую. А, вот кто это, понял Брюс. Бобби Тридцать Три. Тридцать Три его прозвали за то, что он украл у сослуживца тридцать три цента. За что и сел на пять лет.
Бобби выпрямился, посмотрел на Брюса. Кажется, даже на мгновение замер. Брюс надменно кивнул ему.
Тридцать Три не ответил на приветствие. Брюс удивленно вздернул бровь.
– Эй! – позвал он.
Тридцать Три отвел взгляд и молча прошел мимо Брюса, все ускоряя шаг. Он сутулился сильнее обычного. Вот его шаги стихли за спиной Брюса. Теперь понятно, почему у охранника были такие глаза. Ловушка. Сердце застучало сильнее, яростнее. Брюс вышел в центр зала и неторопливо огляделся.
Никого.
Брюс поднял голову. Сумрачный зловещий свет ламп дрожал в сыром воздухе. Вокруг была глубокая, пронизанная неумолчным рокотом машин тишина.
– Эй, вы! Долго будете прятаться? – крикнул Брюс. Он знал, что у него довольно сильный китайский акцент. Буква «r» иногда начинала звучать как «уа». Поэтому обычно он старался избегать слов с этой буквой. Но не сейчас. Пусть слышат.
Молчание. Гул машин.
Вдруг одна из центрифуг яростно застучала, заходила ходуном. Брюс резко повернул голову. Нет, это всего лишь машина.
Он даже расслабился на мгновение. Возможно, никакой ловушки и нет, просто ночная работа.
И вдруг они появились.
Заключенные медленно выходили из разных темных углов за сушильными шкафами, за центрифугами. Их оказалось неожиданно много. Больше десяти человек. Внутри живота у Брюса на мгновение екнуло. В следующую секунду гнев и ярость окатили его с ног до головы, сердце бешено застучало.
Брюс с детства считался отчаянным драчуном и хулиганом. Не было случая, чтобы он пытался избежать драки. Наоборот, если силы были неравны, если противников было больше или они были сильнее, он лез на рожон. Тогда он даже понятия не имел о боевых искусствах.
– Кажется, нам пришло время поговорить? – раздался знакомый издевательский голос.
Брюс надменно усмехнулся. Он мягко пошел по большому кругу, поворачиваясь и стараясь держать всех противников в поле внимания.
Вперед вышел невысокого роста жилистый морпех. Крошка Ру, вожак стаи. Рукава его рубашки были закатаны, сильные жилистые руки синели татуировками. Часть из них были уголовные, а часть, более поздние, времен службы в морской пехоте.
– Похоже, наше свидание все-таки состоится, – сказал Крошка Ру.
Брюс почесал нос – своим характерным презрительным жестом:
– Тогда ты зря не принес цветы.
Лицо Крошки Ру потемнело.

* * *

So they kill the tree. 
Итак, они убили дерево… 
Брюс чувствовал внутри нарастающую ярость, сжигающую его душу, как в прежние годы в Гонконге, когда он еще не владел кунг-фу, но дрался, забыв себя. До крови – и до смерти, если понадобится.
«Даже если воин полон ярости, он действует хладнокровно». Ситуация на самом деле казалась безвыходной. Десять человек, большинство из которых выше его на голову и тяжелее на двадцать фунтов минимум. Рано или поздно они сомнут любого бойца. Но он не сдастся.
Так заканчиваются мечты, подумал Брюс, продолжая внимательно следить за противниками. Я приехал в Америку с мечтой стать первой китайской кинозвездой, так чтобы отец мной гордился. Воспоминания об отце еще сильнее разожгли его ярость.
Враги подступали, сужая круг. Брюс плавно повел руками, его завораживающие пассы обычно сбивали противников с толку… Враги сделали еще шаг. И тут Брюс закричал. Это был вопль то ли огромной разъяренной кошки, то ли иного неведомого зверя. Голос Брюса взлетел под потолок, раздробился на фрагменты и на несколько секунд перекрыл неумолчный гул стиральных машин.
Враги опешили. Круг стал шире на несколько мгновений. И тут один из заключенных решился. Он сделал шаг и замахнулся… Прежде чем он успел нанести удар, Брюс молниеносно врезал ему ногой в голову. Отскочил на прежнее место и поводил руками. Длинный упал как подкошенный. Но потом сел и помотал головой, словно ему в уши попала вода. Брюс намеренно выбрал для первого раза высокий эффектный удар в голову. Врага нужно задавить не только физически, но и психологически.
– Вперед, ублюдки! – яростно крикнул Крошка Ру. Подстегнутые его гневом, словно плетью, заключенные бросились на Брюса.
Брюс молниеносно наносил удары руками и ногами. Короткие, быстрые. Теперь он бил невысоко, под коленную чашечку. Противники улетали, сбитые с ног. Крик и стоны наполнили прачечную. Брюс еще не встречал человека, который был бы быстрее его. Сейчас он использовал короткие экономные движения, пользуясь своей бешеной скоростью, чтобы выжить в этом кругу разъяренных великанов.
Круг нападающих развалился. Крики, хриплое дыхание и звуки ударов заполнили прачечный цех. Мир вокруг Брюса исчез в бешеной круговерти схватки. Он наносил удары, получал, уворачивался, блокировал и снова наносил удары. Брюс был велик и страшен. Полон ярости и одновременно хладнокровен, как вода. И с каждой секундой он все яснее понимал, что живым отсюда ему не выйти.

* * *

Майями, штат Флорида. 
Офис местного отделения Резерва разведки ВМФ 
Он приехал в офис Дреппера к полудню.
Дреппер протянул ему стакан с бурбоном. Шторы в кабинете были традиционно плотно задернуты.
Коннери пригубил бурбон, затем мотнул головой в сторону огромных стопок бумаги на столе секретарши:
– Что это?
– Что? – Дреппер повернулся. – А! Нам присылают сообщения обо всех необычных случаях в пределах Америки, иногда дальше. Видишь, сколько всего накопилось. Секретарша сейчас в отпуске.
Коннери поднял брови. Интересно.
– Обычно это всякая ерунда, – пояснил Дреппер. – Но бывают занимательные случаи, заслуживающие внимания. Ага, один из десяти тысяч… или меньше. Оставь, Шон, этим занимаются другие, у нас есть специальные сотрудники.
Шон усмехнулся:
– Знаешь, чем я обычно занимался в Секретной службе Ее Величества?
Здоровяк-боксер почесал шрам над глазом.
– Спал с принцессами Монако?
Коннери поднял бровь.
– Извини, это шутка, – серьезно сказал Дреппер. – Убивал людей?
– Почти, – Коннери вздохнул. – Разбирал странную почту. Ты не представляешь… О чем только не пишут люди в Секретную службу…
– Представляю, – сказал Дреппер. – Как раз прекрасно представляю. Нам они тоже пишут всякую чушь.
– А где твои мальчики? – Коннери огляделся. Обычно «мальчики» зависали здесь на продавленном кожаном диване. Громила Торч и этот, второй, как его… Коннери даже рад был, что разминулся с ними. Он вспомнил тот эпизод с обкуренными неграми в лиловом «Меркюри». И безумные, жуткие глаза Торча…
– Погнал «мальчиков» по делам. Хватит просиживать задницы и жрать мое виски. Да, Шон, думаю, мы нашли тебе кубинца.
«О боже, нет», – подумал Коннери.
– Еще один уголовник? – спросил он без особого интереса.
– Почти, – Дреппер издевательски улыбнулся. – Кубинская аристократка.
– Что? Женщина?!
– О да. И еще какая! Молодая, блестяще образованная и красивая.
– И полная ненависти к Кастро, который у нее все отнял?
Только мстителя мне и не хватало, подумал Коннери.
– Что-то вроде. Ну, у всех свои недостатки. Увидишь. Там такая оторва, что…
Зазвонил телефон. Дреппер выругался.
– Извини, – сказал он Коннери.
Сел на край стола и снял трубку.
– Дреппер! – жестко бросил он, словно обычно использовал свое имя вместо дубинки со свинцом. – Слушаю… Да, адмирал, это я. Нет, еще не отправили… Я послал Торча…
Коннери вышел в приемную, чтобы не мешать. Прикрыл за собой дверь.
Коннери помедлил. Что-то не давало ему покоя. Какое-то странное предчувствие… Он допил бурбон, повертел в руке пустой стакан. Поставил его на стол.
«Доверяйте своей интуиции», – говорили инструкторы «Сикрет Сервис», что натаскивали его. Он подошел к столу секретарши. Папки были сложены неровными, покосившимися столбами. Словно небоскребы,
Он снял с вершины пирамиды верхнюю папку. Вытащил наугад несколько листов. Пробежал глазами.
«Чайник работал без электрического провода…» Ну, это к физикам, не к разведке ВМФ. Следующий
Следующую папку он взял уже без всякого интереса. Несколько сколотых булавками листов. Он пробежал глазами первую строчку… Ого! Коннери дочитал, затем вернулся к началу. «…звук, который слышал матрос Зилич… Крыса приказала ему уничтожить мир… Помещен в психиатрическую клинику для военнослужащих…» Где же? Вот. «Студент-китаец избил четырех огромных морпехов». Коннери захлопнул папку. То, что надо.
Дреппер тем временем закончил разговор и бросил трубку. Звяк. Коннери вошел стремительным шагом.
– Слушай, янки, у вас есть процедура? – спросил он.
Дреппер удивленно поднял голову. Поморгал – глаза были красные. «Похоже, у него опять болит голова», – подумал Коннери. Или это похмелье?
– Какая еще процедура?
– Ну, для принятия новых членов в ваше странное сообщество резервных морских разведчиков, противостоящих гигантскому монстру, в которого никто не верит?
Дреппер засмеялся.

* * *

Бриг, база Кэмп-Пендлтон, 
штат Калифорния 
Рот наполнился кровью. Черт, он все-таки пропустил удар. Перед глазами все плыло. Брюс отскочил назад, блокировал следующий удар предплечьем.
– Ты научишь меня своему китайскому гунфу? – Крошка Ру, окровавленный, с рассеченной ударом бровью, шел на Брюса без улыбки. – Но сначала попробуешь на вкус мой член.
Брюс повел головой. В глазах плыло от ударов, свет вокруг казался слишком ярким. «Еще немного, и я упаду. И это конец».
Будь водой, сказал он себе. Прими форму сосуда.
«И врежь этому уроду».
Теперь он экономил силы, постоянно двигался, чтобы избежать ударов.
Включились фонари. Прачечный цех залило светом.
– Всем стоять! – заорал сержант, один из охраны. – Смирно, ублюдки!
Грохот армейских ботинок. В цех ворвались охранники из военной полиции с оружием.
Десятки карабинов были теперь направлены на дерущихся.
Которые, конечно, тут же перестали драться. Брюс выдохнул. «Вовремя». Еще немного – и охранники пришли бы на его похороны.
Вперед вышел высокий элегантный человек в прекрасно сшитом сером костюме. Гражданский. Брюс автоматически отметил свободную грацию, с которой человек двигался. Похоже, тот сам не дурак подраться. Или бывший спортсмен.
– Простите, джентльмены, что помешали вам, – иронично поприветствовал всех гражданский. – Ничего, сейчас я заберу одного из вас и можете продолжить.
Акцент у «пиджака» был странный, с рычащей «ррр». И глубокий низкий голос. Незнакомец оглядел голубую стаю, бросил короткий взгляд на Брюса.
– Позвольте задать вам вопрос, господа, – сказал гражданский. – Кто из вас китаец?
Молчание.
Крошка Ру запрокинул окровавленную голову и расхохотался.
– Отставить! – заорал сержант.
Гражданский покачал головой.
– Все в порядке, сержант, – сказал он. Затем подошел и встал перед Крошкой Ру.
– Меня зовут Коннери, – мягко сказал гражданский. – Шон Коннери.
– И че? – спросил Крошка Ру.
Коннери улыбнулся. Крошка Ру открыл было рот… И тут гражданский ударил. Мощный жесткий апперкот.
Крошка Ру отлетел назад, грохнулся на пол. И замер. Глаза его закатились. Нокаут.
– Кажется, это был не тот китаец, – сказал гражданский.
Брюс решил, что у этого с «ррр» отличное чувство юмора. И наплевать, что слегка расистское.

Глава 13
Красота при низких температурах – 2

Антарктида, Земля Королевы Мод 
С высоты Земля Королевы Мод напоминает ледяной рай.
Здесь ледники ярко-голубого цвета. Здесь желтая охра скальных пород. Здесь горные хребты Вольтат, Орвин и Мюлиг-Хофман пробивают острыми позвонками снежную спину Антарктиды.
Здесь незамерзающая холмистая местность – оазис Ширмахера, яркое родимое пятно жизни среди белых просторов Антарктиды.
Невероятно красивое место.
И невероятно опасное.

* * *

Уго фон Регенау поднял голову.
Ярко светило солнце. В чистом, потрясающе голубом небе появилась черная точка. Уго смотрел на нее, прищурив глаза. Он выскочил из подземной базы, забыв взять темные очки. А без очков сейчас категорически нельзя выходить на поверхность, рискуешь заработать снежную слепоту.
Снег вокруг блестел как бешеный.
Но возвращаться Уго не стал. Стоял, прищурившись и прикрыв ладонью глаза. Черная точка у горизонта стала крупнее, она то снижалась, то чуть поднималась. Уго еще не слышал гула винтов, но знал, что скоро услышит, потому мысленно, у него в голове, они уже рокотали. Ну же! Когда?!
Он в нетерпении переступил с ноги на ногу. Выдохнул. Клубы пара медленно кружились и таяли в ледяном воздухе. Когда этот чертов самолет уже долетит?! От нетерпеливого ожидания у него в животе все сжималось. Уго ждал важного гостя.
Да и порядочно замерз к тому же. Он переступил с ноги на ногу. Сегодня термометр показал минус 34. Почти жара по меркам Антарктиды. А ему все равно было холодно.
– Хорошая сегодня погода, – сказали рядом.
Уго вздрогнул и повернул голову. Он почти забыл, что сейчас здесь, наверху, он не один. С ним была целая команда встречающих. Уго недавно исполнилось сорок лет, он был одним из самых молодых на базе.
Штандартенфюрер Геверниц стоял слева от него, высокая сутулая фигура с анемичным вытянутым лицом. Одного глаза у него не было (сейчас это скрывали темные очки), так же как не было мочек обоих ушей и кончика носа. Антарктида – суровая хозяйка.
Штандартенфюрер однажды попал с водителем в снежную бурю, и у них сломался обогреватель в аэросанях. Когда их нашла спасательная команда, водителю уже нельзя было ничем помочь. Штандартенфюрер поступил так, как положено настоящему служителю повелителя. Он вспорол брюхо водителю, вырезал и съел его печень и грелся до прихода спасателей в его теплых внутренностях. Штандартенфюрер был истинным последователем культа. Повелителю бы понравилось, а возможно, ему и сейчас уже нравилось, как штандартенфюрер живет и действует в духе своего божества. А не этого мягкого христианского бога. Ни сомнений, ни жалости. Ничего… ха-ха… человеческого.
Уго не любил штандартенфюрера и ничего не мог с этим поделать. И больше всего на свете он боялся оказаться вместе со штандартенфюрером в одних аэросанях.
«Когда наконец прилетит этот чертов самолет!»
Справа от Уго, на расстоянии нескольких шагов, стояла группа солдат и техников.
До Уго доносились их приглушенные голоса и смех. Большая часть группы уже была на низком уровне. Скоро они забудут, с какой стороны браться за винтовку или гаечный ключ. Повелитель любит всех своих последователей, но… Уго вздохнул. Но где взять столько техников, чтобы поддерживать базу в рабочем состоянии? Если максимум через месяц здесь квалифицированный специалист превращается в совершенного дикаря, не способного связать двух слов.
Но если они смеются и шутят, значит, пока с ними все не так уж плохо. Чувство юмора отмирает первым.
В смысле, не так уж хорошо, поправил себя Уго. Надо говорить так.
Уго, по счастью, принадлежал к тем, кто обладал меньшей чувствительностью к воздействию повелителя. Или, что уже не так приятно звучит, меньшей восприимчивостью. По крайней мере, кроме редких снов, он никак не ощущал его дыхание. Может, я просто туповат, подумал Уго.
Но пока он был рад этому.
Точка на горизонте наконец превратилась в отчетливое пятно. Уже можно было различить его форму. Один из четырехмоторных самолетов «Дуглас DC‐6», принадлежащих компании Hielo claro («Чистый лед»), зарегистрированной в Чили.
В Монако уже началось, подумал Уго. Он заметил, что почти приплясывает от нетерпения и радости. Внутренним взором он видел языки ревущего, яростного пламени, лижущие здание княжеского дворца. А прибытие этого самолета и того, кто в нем летит, – знак, что скоро такой же пожар очищения охватит весь мир. Повелитель будет доволен, когда проснется окончательно. Да, так и будет.
Самолет начал снижение. Скоро, подумал Уго. Поднялся ветер – DC‐6 садился на ледяную посадочную полосу. Техники разбежались по своим местам, солдаты выстроились в шеренгу.
Мы ждем, думал Уго. Мы жаждем. Мы готовы, повелитель.
– Зер гут, – внезапно нарушил молчание штандартенфюрер. Голос был глухой и хриплый, с носовым металлическим призвуком. И Уго почувствовал озноб в затылке. На мгновение ему показалось, что от штандартенфюрера исходит вонь сырого мяса…
Человеческого мяса.

Глава 14
Человек из Милана

Италия, 23 июня 1959 года 
Шорох шин. Надоедливый гул двигателя. Почему у этой новой и дорогой машины такой неприятный звук мотора? Путешествие по Италии раздражало Тонино изначально, это сине-леденцовое гладкое небо юга, эти зеленые оливковые рощи то тут, то там, эти поля, эти выгоревшие от жары обочины, словно запекшиеся от соли, что выступала из земли в самое пекло. Стада местных коров. Низкие, унылые, они порой перекрывали шоссе – и Тонино приходилось ждать, ждать, ждать. Каждая минута казалась ему вечностью. Он уже начал жалеть, что не полетел в Рим на самолете. Завтра уже был бы в Милане. Сделал свое дело – и обратно, на благословенный север, поближе к альпийским снегам. Можно даже съездить покататься на лыжах, хотя после травмы Тонино не любил это дело. Бедро зажило, а тревога осталась. Больше никогда он не будет считать горы безопасными.
Дорога снова делала здесь поворот. Тонино сбросил скорость и прижался к обочине. Действие было инстинктивным, а своим рефлексам он доверял. Его бы не послали в Рим, если бы не его рефлексы. И его бесценные навыки, конечно. Дело предстояло сложное.
С женщинами всегда сложно. О да. Тонино покачал головой, зачем-то еще сбросил газ. Дорога делала здесь плавный изгиб влево и уходила с горки вниз. Что там внизу, Тонино не видел. В следующее мгновение из-за подъема вылетел мотоцикл. Санта-Мария и все ангелы! Из-за шумного двигателя машины и ветра, дующего в сторону холма, он не услышал рев мотоциклетного движка. Сверкающий сине-черный мотоцикл на пару мгновений оторвался от поверхности дороги, словно шел на взлет, и опустился, подпрыгнув, на асфальт. Мотоциклист был в кожаном шлеме и в темных ветровых очках, закрывающих половину лица. Кожаная куртка увешана чем-то блестящим.
Мотоцикл приземлился, подпрыгнул – и вильнул. Вот он уже в нескольких метрах от машины Тонино. Тонино наметанным цепким взглядом, становящимся еще цепче в моменты опасности, разглядел детали. На куртке мотоциклиста были закреплены значки: один круглый, в цветах американского флага, другой – красный с черным вертикальным зрачком, словно глаз мифического чудовища, и третий – Тонино даже мысленно дернулся – с красным флагом. Нет, это что-то новое. Серебристый силуэт советского спутника на красном фоне.
Тонино вдруг охватила волна отрешенности.
Не будет ни людей, ни границ. Не будет ни зверей, ни птиц. Не будет ни земли, ни неба. Только безбрежная гладь мертвого океана в звездной пустоте космоса. Только искорка советского Sputnik будет по-прежнему пролетать над пустой планетой, подавая сигналы «бип-бип-бип». Если это не космическое одиночество, тогда что же это?
Тонино дернулся. Он вдруг снова увидел приближающегося мотоциклиста. Тот был уже в паре метров. Его заносило. Тонино вывернул руль вправо и прибавил газу, чтобы разминуться с придурком. Но мотоцикл летел быстрее, у него, наверное, скорость была около ста километров в час. Может, даже больше.
Машина вылетела на обочину, поднимая клубы пыли. Мотоциклист – это был молодой мужчина… Тонино видел гладкий аккуратный подбородок и тонкую щеточку усов над верхней губой… Мотоциклист, похоже, начал паниковать. Вместо того чтобы повернуть руль в сторону заноса и разминуться со «Спайдером» Тонино, не теряя равновесия, мотоциклист (Sputnik, подумал Тонино невольно), вывернул руль в другую сторону – и инерцией тяжелого мотоцикла его тащило по дороге…
Тонино вжал педаль в пол, пытаясь проскочить по обочине. Двигатель взревел.
Вой тормозов, яркий, страстный запах жгущихся об асфальт шин…
Мотоцикл занесло.
Тонино повернул голову. Время замедлилось. Он видел, как мотоцикл завалился набок… оторвался от земли, переворачиваясь в воздухе… Теперь Тонино смотрел на Sputnik снизу… «Бип-бип-бип», – подумал Тонино… Мотоцикл перевернулся кверху колесами – они медленно вращались в стеклянном воздухе, искаженном от жары. И в следующее мгновение ударился о борт машины Тонино… БУХ. Звук был негромкий и жуткий, «Спайдер» дернуло, зад машины занесло…
Тонино плавно нажал несколько раз педаль, тормозя тяжелую машину. Его развернуло на дороге под углом. Еще на тормоз. Раз-два. Перед глазами Тонино мелькнули оливковые деревья. Стоп!
Машина остановилась. Сердце стучало так сильно, что больно было в груди. Бедро, поврежденное когда-то на снежном склоне, пульсировало памятью той, старой травмы.
Тонино молчал. Через ветровое стекло он смотрел вперед и видел отдалившиеся, словно унесенные за много тысяч километров отсюда, выгоревшие поля и круглые кроны оливковых деревьев. Синее небо.
Тук!
На капот перед Тонино медленно упало, затем отскочило на дорогу что-то темное и круглое. Красные капли разбрызгались по ветровому стеклу. Тонино моргнул. Посидел несколько секунд, слушая удивительную тишину и монотонный рокот двигателя «Альфы Ромео Спайдер». Повернул ключ и заглушил двигатель. Тишина звенела, искривлялась, пространство вокруг то растягивалось в нить, то снова возвращалось обратно, к нормальным размерам.
Тонино открыл дверь – плавно щелкнул замок. И вышел на дорогу. Ноги гудели и подгибались. Тонино оглянулся. Левый бок машины у заднего колеса был смят внутрь, изуродованный металл пошел неровными волнами. Здесь мотоцикл ударился в машину, понял Тонино. Он повернулся и пошел вперед, вдоль длинного хищного капота жемчужно-серебристого цвета. Пошел туда, где на дороге лежало темное и круглое. Тонино где-то в затылке знал, что это, но мысль пока не сформировалась, не появилась на первом плане сознания.
Он подошел ближе. На асфальте что-то серебрилось. Тонино наклонился и увидел совершенно целый значок Sputnik. Зачем-то наклонился и поднял его. Значок был теплым. Тонино сжал его в кулаке и пошел вперед.
Темное и круглое лежало на дороге.
Тонино несколько мгновений смотрел на круглое, потом отвернулся и пошел обратно к машине. Он видел много смертей, но это была самая нелепая и театральная, словно в плохой опере. Сейчас над тихими полями Италии – Тонино слышал только гул насекомых, ветер, стрекотание кузнечиков и потрескивание остывающего мотора «Спайдера» – должна была звучать оперная ария. Высокий страдальческий тенор, с пафосом выводящий «Смейся, паяц».
Позади него на асфальте лежала голова мотоциклиста в кожаном шлеме. Лицо было почти целым, как ни странно. На нем застыло вечное удивление.
На капоте «Спайдера» была небольшая вмятина, где ударилась голова. Брызги крови на стекле. Тонино глухо выругался.
Прощай, Sputnik. Смейся, паяц.
Тонино остановился, согнулся, и его вырвало на дорогу. Раскаленный асфальт зашипел.
Над ним, над машиной, над мертвой головой, над разбитым мотоциклом и лежащим в кроне оливкового дерева безголовым телом в кожаной куртке продолжало плыть сине-леденцовое небо Италии. Июнь. Жара. Скоро будет вечер.
Тони достал платок, тщательно вытер губы.
Вернулся в машину. Жарко. Нужно доехать до ближайшего селения и сообщить карабинерам об аварии – и заодно потратить драгоценное время.
Он завел двигатель и включил кондиционер. Холодный столб воздуха ударил в лицо – блаженство. Вот оно, блаженство. Хвала тому, кто придумал кондиционеры.
Нужно все спокойно обдумать.
Тони покачал головой. Его спокойное, невозмутимое лицо обдувал ледяной ветер. Он был северянин, блондин с голубыми глазами. Настоящий итальянец, истинный, не то что эти, на юге… итальяшки.
Он снова посмотрел вперед, туда, где лежал безголовый труп мотоциклиста.
Вызывать карабинеров? Или нет?
У него совсем нет времени на случайности, такие как этот Sputnik. А внимание полиции – совсем лишнее.
Тонино на несколько секунд задумался и принял решение. «Мне нужно в Рим», – сказал он себе спокойно. Включил передачу и мягко вывел машину на дорогу, набрал скорость.
Аккуратно, филигранно обогнул разбитый мотоцикл. И лужу крови на асфальте… черный след шин…
Вперед. Время не ждет.
Потому что в Риме он должен найти и убить Грейс Келли, королеву Монако.
Так решил ОРВИН. В котором он, Тони, считается лучшим агентом по ликвидации.

* * *

Он ехал до темноты, но вдруг понял, что засыпает за рулем. Световой туннель от фар внезапно сузился в узкую дыру, куда он начал проваливаться, словно в кроличью нору.
Тонино выжал тормоз. Машина остановилась, с заносом. Он клюнул носом в рулевое колесо и выругался.
Нет, так дело не пойдет. Он всегда боялся летать самолетами, поэтому планировал добраться сам, на машине. Водитель он всегда был отличный.
До сегодняшнего дня… Тонино прикрыл глаза. Перед глазами опять появилась падающая на капот голова…
Тонино вскинулся, открыл глаза.
Но так он не доедет. Тонино покачал головой – хотя никто видел, что он отступает, он все же струсил. Он сам будет знать.
Нужно разобраться с этим. Тонино подумал, заглушил двигать. Посидел в машине.
Тишина внутри так и не наступила.
Он на ощупь достал карту дорог Италии, развернул. Выругался. Ни черта не видно. Тонино потянулся и вытащил из бардачка маленький электрический фонарь, еще немецкий, времен войны. Включил и посветил.
Так, что у нас дальше по дороге… или немного в стороне? Ареццо, маленький сонный городок. Почему именно сонный, он бы и сам не смог сейчас ответить. Может, потому что он – Тонино – был сейчас на грани сонного обморока.
Нужно отдохнуть. Поспать хоть пару часов в нормальной кровати, в тишине – и завтра он будет как новенький. И там – за работу.
Тонино вздохнул. Огляделся. За окнами – всепоглощающая темнота. Вокруг машины темное шоссе, надо бы включить фары. А то выскочит опять какой-нибудь идиот на скорости – и поминай Тонино Рикетти как звали. Было бы прекрасное завершение чудесного дня со Sputnik’ом и головой на капоте.
Так, сколько там до Ареццо? Дорога ведет прямо, после Ареццо она устремляется к Риму. На самом деле, осталось всего ничего до точки назначения.
Если бы не эта ужасная слабость. И боль в горле. Он что, простудился?
«На капот моей машины упала оторванная голова мотоциклиста, а еще я простудился». Вот что нужно сообщить людям в Милане, когда они его спросят, почему он до сих пор не в Риме и не занят работой. Тонино поморщился. Люди из Милана не любили чужих шуток. А от их собственных шуток смеяться хотелось меньше всего на свете.
Он повернул ключ, завел машину. Отличный двигатель «Спайдера» зарокотал мощно и успокаивающе. Но Тони все равно было не по себе. В какой-то момент ему почудился посторонний призвук в рокоте мотора.
Да. Странно. Призвук «зззз… ззз».
В свете фар мелькнул указатель. Через несколько мгновений, повинуясь порыву, Тонино нажал на тормоз. Развернулся на пустой дороге, с проворотом колес и гулким рыком двигателя. Указатель гласил: «Азурре», гостиница. Крошечная гостиница в предместьях Ареццо. «Лазурное». Он помедлил. Его почему-то тянуло туда. Тонино свернул с асфальтового шоссе на грунтовую дорогу. Запылили колеса. Камешки застучали в днище, Тонино сбавил скорость.
Он уже пожалел, что поддался порыву уехать с места аварии. Но сделано – значит, сделано. Тонино верил в свою интуицию (и во мрак снов).
Надо стереть кровь с машины, подумал он. И поменять шины, чтобы карабинеры или полиция не вычислили его по рисунку протектора. Вдруг найдется какой-нибудь провинциальный итальянский Шерлок Холмс.
Через триста метров дорога привела его к дому. Двухэтажное строение из серого камня высилось на вершине холма. Окна в доме не горели. Тонино задумался. Он аккуратно развернулся и притормозил, сделав полный круг по двору. Тонино показалось, что из-под капота «Спайдера» доносится странный звук. Какой-то особый призвук – раздражающий на грани слышимости, то ли за спиной, то ли в отдалении. Тонино посидел несколько минут, разглядывая гостиницу и намечая пути отхода. Профессиональная привычка.
Кажется, все-таки стоит снять номер, подумал он. Заглушил двигатель. Открыл дверь и вышел из машины.
На улице было уже прохладно. Тонино неожиданно для себя замерз. Он еще раз окинул взглядом столетнее строение, обошел «Спайдер», открыл багажник, вытащил оттуда небольшой желтый чемоданчик, закрыл багажник, выпрямился. Непонятный звук стал еще тоньше и словно звучал в отдалении. Тонино мотнул головой и отправился ко входу в гостиницу.

* * *

На ресепшене никого не было. Уютно горели светильники, пол был покрыт красным ковром, оттенка свернувшейся крови, стойка из лакированного дерева, над доской с ключами висела большая черно-белая фотография. На ней были трое: женщина, высокая и темноволосая, рядом с ней лысоватый мужчина. Они были счастливы – Тонино видел это по лицам. Между ними, держа родителей за руки, стояла маленькая черноволосая девочка в коротком платье. У девочки были наивные, широко открытые глаза и странная полуулыбка-полугримаса. Тонино хмыкнул.
Он огляделся, заметил на стойке колокольчик и несколько раз легонько ударил по нему ладонью. Звяк, звяк, звяк. Через несколько секунд где-то наверху раздался шум, затем неторопливо простучали каблуки. Тонино поднял голову. Еще за секунду до появления девушки он почувствовал запах ее духов. Аромат был легкий, отдавал жасмином и чем-то тревожно знакомым.
– Простите, – сказала девушка. – Вы так поздно. Обычно мы не заселяем гостей в такое время.
– У вас здесь уютно, – сказал Тонино. Девушка едва заметно скривилась, затем улыбнулась. И именно по этой гримасе он узнал ее. Это была девочка с фотографии. Сейчас ей уже лет восемнадцать, подумал Тонино. И у нее странные зеленовато-голубые глаза.
– Я пошутил, – сказал Тонино. Девушка удивленно подняла голову. – У вас омерзительно, – сказал он. – Но я все равно должен поспать.
Девушка замерла на секунду, потом засмеялась. Тонино понял, что только что завоевал ее… Нет, не доверие… Ее любопытство. Стал ей интересен. В случае с подростками и женщинами – это лучшая отмычка.
– Вирна, кто там? – раздался сверху мужской голос. Отец, подумал Тонино. Он приложил палец к губам, посмотрел на девушку, покачал головой. Мол, «омерзительно» это наш секрет.
– Здесь гость! – крикнула девушка. Посмотрела на Тонино.
– Откуда он взялся?!
– Я приехал на машине, – сказал он.
– Приехал на машине! – крикнула девушка.
– Сейчас спущусь! – донесся ответ сверху.
– У вас можно помыть машину? – спросил Тонино.
Раздались тяжелые шаги, слегка шаркающие. Где-то наверху открылась дверь, заскрипело старое дерево. В холл вышел среднего роста пожилой человек. Он слегка ссутулился и, похоже, неважно себя чувствовал. Лицо у него было худое и изможденное. Это явно был хозяин гостиницы. На щеках у него горели багровые пятна, словно от лихорадки.
– Мы не моем машины, – раздраженно ответил хозяин. Черты его лица напоминали черты лица девушки, но грубее и более размытые, словно по ним прошелся дождь.
– Папа, я помою, – сказала девушка.
– Я заплачу, – пообещал Тонино. – И хорошо заплачу.
Отец недовольно мотнул головой, но девушка кивнула.
– И мне нужен номер, – сказал Тонино.
Хозяин покачал головой:
– Мы не селим постояльцев так поздно.
– Папа, гостиница пустая, – сказала девушка.
Ее отец сверкнул глазами, но после секундного колебания махнул рукой:
– Делай что хочешь! – Он повернулся, чтобы уйти. Но вдруг остановился. – Только не шуми. Твоя мать спит, а ты знаешь, что будет, если она проснется.
Девушка кивнула.
Тонино заинтриговала последняя фраза хозяина. Ему наперекор захотелось узнать, что будет, если жена хозяина проснется. «Что со мной? – подумал он. – У меня есть работа. Мне нужно выспаться. И завтра выехать в Рим. Никаких глупостей. О нет».
– Ваши ключи, – сказала девушка.
Она положила на стойку ключ с тяжелым латунным брелоком. Тук. Тони вздрогнул.
– Я вас провожу, – сказала девушка. – Нам на второй этаж.
Стены в гостинице были зеленые, того тяжелого оттенка, какой обычно выбирают для стен психиатрических клиник. Везде висели зеркала в массивных деревянных рамах. Тонино поднял свой желтый чемоданчик и пошел следом за девушкой. Старая лестница с вытертыми сотнями рук перилами заскрипела под его ногами.
Она кажется старше, подумал Тони. Перед его глазами мелькала юбка девушки. Под плотной коричневой тканью двигались ее ягодицы.
Старше, размышлял Тони, поднимаясь по лестнице. Но не настолько, чтобы он потерял желание.
Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору, в самый конец. Номер «25». Ковер под ногами был с узором ромбами – красными, зелеными и желтыми. Это сочетание цветов почему-то раздражало Тонино. В какой-то момент ему снова послышался далекий звук «ззз». Он мотнул головой, отгоняя наваждение.
– У вас красивые ботинки, – сказала девушка.
Тонино поднял голову:
– Что?
– Я говорю, – повторила девушка. «Ее зовут Вирна», – вспомнил Тонино, – у вас красивые ботинки. Они, наверное, стоят десять тысяч лир.
Произнесено это было так, словно это самая фантастическая сумма, какую она только могла придумать.
Тонино усмехнулся. На самом деле его ботинки стояли пятнадцать. Тонино любил роскошные дорогие вещи.
– Ты любишь деньги? – спросил он.
– Я люблю все красивое, – сказала Вирна.
Тонино оглядел ее с ног до головы.
– Ты сама красивая, – сказал он. Поднял руку, коснулся ее подбородка. Вирна смотрела на него в упор – слегка насмешливо. И еще эти ее странные зеленовато-голубые глаза…
Тоня приподнял ее подбородок. Красивые губы. Тонино помедлил, наклонился и поцеловал ее. Она была восхитительно жесткой на вкус.
– Тебя зовут Вирна, правильно?
Она отодвинулась. Но никакого раздражения или злости в ее глазах не было. Тонино понравилась ее отстраненность и неэмоциональность.
– Я помою вашу машину, – сказала Вирна. – Давайте ключи.
Тонино на мгновение представил, что хватает девушку за плечи, вталкивает в номер, бросает на кровать и…
Он дернул плечом. Мотнул головой. «Да что со мной опять? – подумал раздраженно. – Мне же не пятнадцать лет! Прежде всего дело. Задание».
Он вложил ей в ладонь купюру в пятьдесят лир. Девушка отдала ключ. Спокойно, словно ничего не случилось, прошла мимо Тонино, мимолетно коснувшись его всем телом. И двинулась к лестнице. Тонино смотрел ей вслед. Ничего не мог с собой поделать.
Когда она скрылась внизу, он помедлил, глухо зарычал про себя и открыл дверь. Номер был большой и старомодный. На стене висело огромное круглое зеркало в тяжелой позолоченной раме. Похоже, хозяева гостиницы испытывали какую-то нездоровую страсть к зеркалам. Тонино мимолетно посмотрел на себя, поставил чемоданчик на пол у кровати. Помедлил секунду и, не раздеваясь, упал на кровать. Нужно было отдохнуть. Поспать.
«Забудь про девушку», – приказал он себе. Сначала дело.
Дело, дело, дело.
«Сначала все проверь».
Он вернулся к двери и тщательно задвинул цепочку. Осмотрел саму дверь – крепкая, мощная, из старого темного дерева. Тонино подергал за ручку. Нет, все хорошо. Надежная дверь. Гостиница сейчас, похоже, переживала не лучшие времена, но строили ее на совесть.
Тонино зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Лицо его было осунувшимся, усталым. Глаза ввалились. Тонино вспомнил надоедливый звук «зззз… ззз». Как «бип-бип» советского спутника. Перед глазами мелькнуло темное. Тук! Тонино моргнул. Он снова увидел, как голова неудачливого мотоциклиста ударяется о капот его спортивной серебристой Alfa Romeo 2000. Spider. Тонино сжал зубы, затем негромко выругался.
Он включил воду. Только холодная – видимо, колонку вечером не включают. Тони тщательно намылил руки, сполоснул холодной водой, умылся.
Спать хотелось невероятно, пару раз он почти заснул на ходу. Волевым усилием Тони заставил себе подойти к окну, с трудом открыл его – старая рама распахнулась с треском, – выглянул наружу. Окна номера выходили в сад, по-итальянски слабо ухоженный. Оливковые деревья серебрились в полутьме.
Ярко светила луна. Ее круглый диск висел в угольно-черном небе. «Сейчас ведь почти полнолуние», – подумал Тонино.
Он тщательно задернул шторы. Вернулся к кровати и положил на нее чемоданчик. Покрутил колесики кодового замка, выставил «7351». Это была просто цифра – без всякого смысла или символов.
Сверху в чемодане лежала смена белья, три свежие рубашки – белая, голубая и светло-кремовая. Несколько хороших галстуков и синий шелковый шейный платок. Тони аккуратно вынул все и сложил на кровати.
Под фальшивым дном в чемоданчике находилась кожаная папка вроде канцелярской, для бумаг.
Тони привычным движением достал ее, открыл и – в который раз – поразился холодной отточенности своего оружия.
Синеватый блеск стали. Идеально выверенные мастером размеры и изгибы. Индивидуальный заказ.
Когда Тонино был маленьким, его часто обижали. Однажды украли даже его велосипед. Тонино целый день вместе с отцом разыскивали его по всему городу. Они нашли. Тони до сих пор вспомнил приятное чувство, когда отец вместо того, чтобы ругаться, звать полицию или требовать вернуть велосипед, ни слова не говоря, подошел и врезал тому мужику. Ох, как он ему врезал!
Когда Тони брал в руки оружие, то испытывал особые чувства. Он в несколько отточенных движений собрал винтовку, осмотрел ее и вставил патрон в патронник. Вскинул винтовку к плечу. Прицелился в стену, воображая перед собой цель.
Грейс Келли, принцесса Монако. Такой высокопоставленной цели у него еще не было.
Тонино держал винтовку в руках, он прицелился прямо в лоб этой надменной блондинки. Он задержал дыхание и плавно выжал спусковой крючок – как раз между ударами сердца. Вернее, спусковой крючок он выжал в своем воображении. Бах! И во лбу блондинки появляется маленькая красная точка…
И снова теплое чувство наполнило Тонино изнутри. Он мысленно видел, как кулак отца поднимается. Опускается. Видел, как летят брызги крови. Отец сидит на мужике верхом и бьет его – спокойно и размеренно. Убей его, думал маленький Тони. Пожалуйста, убей. Это был самый счастливый день его детства.
Оружие Тони было сделано на заказ – в единственном экземпляре, точно под руку владельца. Калибр 5 мм, пули разрывные, с ртутной начинкой. Однозарядная винтовка. Сначала Тони хотел золотые пули, но в итоге отказался от этой идеи. Главное эффективность, а не гордыня.
«Повелитель ценит гордыню», – пришла к нему неожиданная мысль. Тонино поднял голову, заморгал и опустил оружие. Кто такой повелитель?
Люди из Милана рассчитывали на Тонино. Они традиционно дали особое задание, он был на хорошем счету. Но никакого «повелителя» или человека с таким прозвищем среди людей из Милана Тонино не знал. «Откуда это взялось?»
«Кажется, я слишком устал». А еще этот Sputnik. Тонино разобрал оружие. Сложил обратно в кожаную папку, убрал в чемодан и вернул на место фальшивое дно. Аккуратно уложил вещи. Застегнул ремни, тщательно закрыл чемоданчик. Покрутил колесики кодового замка.
Тони сел в кресло, откинулся, со вздохом облегчения расслабился. Он редко спал на кровати даже в знакомых безопасных местах, а здесь место было чужое и неизвестное. Поэтому он собирался вздремнуть в кресле.
Странный день, устало подумал Тони. Еще эта девчонка… Sputnik… Повелитель…
И тьма накрыла его с головой.
Тонино снилось, что он пробирается куда-то сквозь чудовищное нагромождение скал, город вокруг него неправильный, мокрые камни скользят под ногами и руками. При взгляде на дома, если это можно было назвать домами, у Тонино начинала кружиться голова. Тупая боль возникала в районе затылка и охватывала всю голову. «Что за чушь? – думал Тони. – Разве во сне может болеть голова?» Он почему-то четко осознавал, что спит. Сон был мучительно жуткий и нескончаемый. И еще этот звук… Тони дернулся. Ему показалось, что вдалеке, за камнями, кто-то обреченно закричал.
В один из моментов Тони, карабкаясь через очередной огромный камень неправильной формы, почувствовал дыхание. Но не человека, а чудовищного, гигантского существа. Это существо было рядом. И Тонино откуда-то знал, что оно вот-вот проснется. Вокруг чудовищного города шумел холодный серый океан. Над городом висела непроглядная ночь, и даже луна, казалось, светила из другого мира. Точно над городом висел целый океан, а свет луны пробивался сквозь толщу вод. Тонино поднял голову и заметил зеленоватое призрачное сияние, идущее от камней.
Земля под ногами дрогнула. Черт! Тонино с трудом сохранил равновесие, вцепился в камень, задрал голову. С заросших неизвестными растениями стен летели мелкие камни… А может, и не мелкие… Тонино в последний момент увернулся от огромного булыжника. Кранк! Тот с грохотом ударился о камень рядом с Тонино и с чудовищным звуком отлетел, стукнулся еще несколько раз ниже по склону и плюхнулся в океан. Серая волна скрыла брызги.
Тонино выдохнул. Он знал, что это сон, но страх был неподдельным, настоящим. И Тонино совсем не хотел умирать здесь, даже так, как умирают во снах.
И вдруг чья-то рука легла на его плечо.
Тонино открыл рот и закричал.
– Эй, вы чего? – женский голос.
Тонино открыл глаза и вскочил, готовый драться.
– Ну, вы даете! – сказала девушка с голубовато-зелеными глазами. Вирна, с трудом вспомнил он.
– Что ты здесь?.. – Тонино не договорил. Он вдруг ясно вспомнил свой сон. Это всего лишь кошмар, подумал он. Тонино был весь взмокший и дрожал от холода и пережитого ужаса.
Вирна смотрела на него с интересом. Страха в ее взгляде не было.
– Ну, вы даете! Вы что, больной?
Тонино покачал головой. Затем пожал плечами.
– Понятно, – сказала девушка. Опустила взгляд ниже. Тонино внезапно сообразил, что стоит перед ней полуголый. Стойте, подумал он. А когда это я успел раздеться? И спал я, выходит, на кровати, а не в кресле? Тонино бросил короткий взгляд. Так и есть. Покрывало на кровати скомкано, и осталось мокрое пятно от спины Тонино.
– Ну, если вам интересно, – сказала Вирна, – Я помыла вашу машину.
Тонино кивнул:
– Да-да, я сейчас оденусь и заплачу тебе.
Девушка фыркнула:
– Можете мне заплатить и так. Чего я там не видела?
Тонино кивнул, подошел к своим брюкам – они были небрежно брошены на спинку кресла – и полез в карман. Купюры были в левом кармане. Спиной он чувствовал внимательный и слегка насмешливый взгляд девушки.
– Кстати, – небрежно сказала Вирна, – откуда у вас на машине кровь?
Тонино замер. Медленно повернулся, держа в руках пачку лир.
– С чего ты решила?
– Да бросьте, – Вирна хмыкнула. – Что я, кровь не отличу? И у левого заднего крыла вмятина. Вы что, кого-то убили?
Страха в ее голосе не было, скорее предвкушение. В этот момент Тонино еще сильнее захотелось ее трахнуть.
– Это олень, – сказал Тони.

Глава 15
Римские каникулы

Грейс шагнула вперед, медленно, растягивая момент удовольствия, погрузилась в ванну. Белая пена, запах американского детского шампуня – она до сих пор его использовала, ей привозили специально из США розовато-белые стеклянные флаконы. Весь мир переходит на пластик, а ей нравилось стекло. Как тогда, в детстве.
Грейс протянула руку и взяла флакон с полочки, отвинтила притертую пробку и понюхала. Да, вот оно. Запах детства.
Когда тебя любят просто за то, что ты есть.
Вода была почти горячей, обжигающей. На мгновение Грейс вдруг вспомнила, как жар опалял ее во время бегства из Монако. Как пылали, словно костры на воде, великолепные яхты.
Грейс передернула плечами.
Вместе с той ночью, с запахом гари и паленых волос, с запахом машинного масла, моря и мужской кожи, к ней вернулся и он. Британец, агент. Мерзавец.
– Шон, – он насмешливо поклонился, иронично изогнул губы. – Меня зовут Шон. Шон Коннери.
Безумный секс на борту яхты, уходящей в ночь. Прочь от пылающего, как факел, королевского дворца Монако.
Жар поднялся от бедер к треугольнику между ног, затем по животу – и выше.
Руки Шона – сильные, заросшие курчавым мужским волосом. Эта его звериная грация, сила, уверенность в себе. Его сила и даже жестокость.
Уходи и не возвращайся. Грейс откинула голову назад, устроилась в воде.
Отдых.
Расслабление.
«Ваша дочь в безопасности», – сообщил ей другой шпион, не Шон. Другой – тот самый неприметный, желчный и строгий, что стоял за штурвалом яхты, везущей их с Шоном к берегам Италии.
Невозмутимый.
Дэвид Корнуэлл.
Он предупредил, чтобы без него она никуда не выходила. Никуда. Грейс покачала головой. Так же нельзя! А дочь… Грейс тогда выпрямилась – со всей княжеской властностью.
Они действительно думают, что она будет сидеть взаперти, пока ее дочери угрожает опасность?!
«Конечно нет, – сказал Дэвид. – Но позвольте мне напомнить следующее. Для вашей дочери самая большая опасность сейчас – это находиться рядом с вами. Вы стали мишенью для очень нехороших людей, Грейс».
«Но почему?!»
«Мы пока не знаем. Но мы узнаем и уничтожим этих людей. Я обещаю. И тогда вы сможете вернуться к дочери и к прежней жизни».
Грейс Келли вытянулась в ванне. Тепло расслабляло, а больше всего успокаивал запах детского шампуня. Все будет хорошо, подумала она. Все будет…
Доктор психологии, швейцарец по происхождению, француз по месту жительства, человек мира по характеру, Альберт Лежано как-то сказал Грейс, что все проблемы людей этого мира – от недостатка любви. Родители не любят своих детей, а те, в свою очередь, не любят всех на своем пути.
«И в этом-то недолюбленном состоянии весь мир и существует».
Доктор Альберт был тот еще оригинал. Интересно, где он сейчас? И что бы сказал о Грейс в нынешней ситуации?
«Не знаю, как насчет всего мира, – подумала Грейс, – но в семье Келли было именно так». Пегги, старшая сестра Грейс, получала сполна родительской любви и всеобщее восхищение. Только Пегги была самая красивая, самая умная, ее ждало самое блестящее будущее – и на нее возлагались все родительские надежды. На втором месте был Джек, как сын и наследник, к тому же отличный спортсмен, на третьем – младшая сестра, Лизанна. Грейс же была в семье паршивой овцой. Это не ее ждал успех. Точно.
Именно поэтому успеха она больше всего и желала. И тогда ее будут любить. Обязательно. Только нужно обязательно достигнуть настоящего, стопроцентного успеха. Чтобы мама открыла глаза и увидела, какая Грейс хорошая. Что она достойна любви…
Грейс стала кинозвездой, но мать словно этого не заметила. Если они встречались, мать все время ставила сестру ей в пример. О боже. Она не замолкала. Грейс передернуло. Пегги то, Пегги се. Она такая чудесная. Отец был традиционно холоден к Грейс. Но он хотя бы не навязывал ей сестру в качестве недостижимого идеала. Грейс вздохнула, подняла ладонь и сдула мыльную пену с пальцев.
Мыльные хлопья разлетелись в воздухе, оставив легкий аромат Америки. Детства.
Мать же считала, что нынешний успех Грейс, ее роли, ее карьера – это полная ерунда. Досадные неприятности. Ведь успех мог быть только в судьбе Пегги! В крайнем случае, в судьбе младшей, Лизанны. Грейс же он достался по ошибке. Отдай, не твое.
Удивительно, но Грейс до сих удавалось чувствовать вину за это.
Ее жизнь в Риме вошла в определенную колею, установился некий распорядок. Дэвид Корнуэлл поселил Грейс в самом, по его мнению, тихом районе Рима. Там, в лабиринте узких улочек, было безопаснее. Недалеко от этого места был маленький семейный ресторан, который держала пожилая семейная пара. Часто по вечерам они лично обслуживали посетителей. Грейс вспомнила неторопливую шаркающую походку седовласой хозяйки. И как муж провожал ее взглядом… Им обоим было лет по семьдесят. Но они до сих пор любили друг друга. Это было видно.
Удивительно.
Но все же самым удивительным было забытое чувство свободы. Той свободы, что не было у нее со времен юности. Когда она только начала сниматься в кино, то могла выйти в город просто позавтракать. Без всякой охраны или темных очков. И никто ее не узнавал, не пытался взять автограф, не докучал просьбами. Разве что мужчины смотрели вслед и пытались флиртовать с красивой блондинкой.
Она не скучала по своей славе кинозвезды. О нет. Но порой сильно скучала по той суматошной жизни, по работе. По киношному безумию. По толстому смешному Хичу, что в перерывах между дублями приносил ей чай.
Сейчас она оказалась даже свободнее, чем в юности. Дочь была далеко – в безопасности, под присмотром британских аристократических родственников. Под охраной британской разведки и Службы безопасности Ее Величества. Грейс же была предоставлена сама себе.
Теперь у нее масса свободного времени. Сначала Грейс было трудно привыкнуть, что у нее больше нет жесткого расписания. Поэтому каждую свободную секунду она тратила на переживание, самобичевание, изобрела себе наказания и пыталась представить, что, если бы… Если бы она не ушла тогда из дворца, на встречу с Шоном… Если бы Стефания в момент взрыва и пожара была не у родственников, а в Монако… Даже представить страшно. Грейс поежилась. Если бы они с Шоном и Дэвидом не успели на ту яхту…
Ее муж был мертв. Британская разведка была в этом уверена практически на сто процентов. Может, как верная жена и княгиня Монако, она тоже должна была погибнуть вместе с ним?
Грейс представила лицо Ренье, мертвое, обгоревшие до черноты, со вздувшимися от жара глазами. Ее затошнило. Среди десятков трупов, обнаруженных после разбора в залах дворца, было трудно опознать отдельных людей. Многие тела обгорели до неузнаваемости. В кабинете ее мужа нашли подходящий по росту труп.
«Подходящий труп… О боже. Об этом я думаю?»
Иногда она просила у него прощения. Мысленно, конечно. В последнее время их отношения не отличались теплотой. Ренье как-то неуловимо изменился…
И дело не в изменах мужа. Нет. Тут было что-то другое.
«Неужели Ренье связался не с теми людьми?» – подумала она. Нет, конечно, нет. Ее муж был слишком благоразумен для этого…
Грейс вышла из ванной, накинув халат и обмотав волосы полотенцем. Увидела себя в зеркале и неожиданно засмеялась. Удивительно, но после всех переживаний и приключений она вдруг стала выглядеть на несколько лет моложе. Словно времена любимой ледяной блондинки Хичкока вернулись.
Только теперь ее волосы были цвета меди.

* * *

Грейс вышла из дома – прямо в июньскую жару. Рим в это время был заполнен туристами, особенно центр. Но на той маленькой улочке, где поселил ее Дэвид Корнуэлл, народу было немного. Хотя до центра было достаточно пройти пешком двадцать минут (так сказал Дэвид, сама она до сих пор не решалась на такую прогулку).
Задумавшись, Грейс сделала шаг вперед. Тут же раздался крик по-итальянски: осторожно!
Грейс успела отскочить на обочину. Стрекочущий звук мотороллера – в Риме их целый миллион, кажется, – обдал ее горячей волной адреналина. И страха.
Сердце на мгновение замерло – и понеслось на бешеной скорости. Грейс вздохнула.
Оказывается, она успела забыть это ощущение – просто жить.
Ярко-синий мотороллер на скорости промчался мимо Грейс. На нем сидели двое молодых итальянцев, парень с девчонкой. Красивые, беззаботные, совсем еще дети. Лет семнадцать-восемнадцать, если не меньше. Черноволосый парень обернулся и что-то весело прокричал Грейс. Из-за треска мотора она не расслышала, что именно. Впрочем, итальянский она понимала не очень хорошо. У местных своеобразный акцент и пулеметная скорость речи.
Молоденькая девушка, что ехала, обхватив парня за талию и прижавшись к его спине, обернулась и помахала Грейс рукой. Мол, простите. Это была блондинка, юная и тоненькая, с припухлым, почти детским личиком. Вздернутый носик. Густо накрашенные ресницы.
Грейс улыбнулась ей. Все хорошо. Блондинка почему-то напомнила ее дочь, Стефанию. Хотя они были не слишком похожи.
Когда треск мотороллера погас вдали, она выпрямилась. Так и под колесами недолго оказаться, подумала Грейс. «Вот и закончится твоя неопределенность. Все будет позади». Она вздохнула.
Все-таки надо быть осторожнее.
За годы жизни во дворце отвыкаешь от дорожного движения. Совершенно другой мир. А римские итальянцы, похоже, плевать хотели на правила дорожного движения.
Грейс вдруг захотелось окунуться в эту римскую беззаботность. Пойти в центр, позавтракать у фонтана. Может, даже постричься – коротко и дерзко. Как в том фильме, где играла молоденькая тоненькая Одри Хепберн. У Грейс было несколько замечаний по ее актерской игре, но главное – та была молода и прекрасна.
Сердце кольнуло.
«Успокойся, – сказала она себе. – Что тебе здесь может угрожать?»
Ничего. Грейс огляделась. Конечно, ничего.
Она кивнула сама себе, переложила сумочку в другую руку и побежала к остановке автобуса.
Грейс не видела, что за ней из ниши в стене незаметно наблюдает человек в старомодным котелке. Выждав некоторое время, он вышел на свет и неторопливым шагом отправился вслед за принцессой Монако.

Глава 16
Двое на дороге

Адмирал помедлил. Помощнику показалось даже, что тот сомневается – что для коротышки-адмирала было совсем не характерно. Джек Ференц всегда был невероятно быстрым. И на решения, и на слова, и на расправу.
– Кто вообще этот Человек-Дерево? – спросил он. – Его имя? Чем он занимался до того, как загремел в психушку? Что молчите?
– Не знаю, сэр. Простите.
– Так выясните!
– Хорошо, сэр.
– Он должен быть военным, – сказал Ференц.
Помощник кивнул и вышел. Ференц успел бегло пробежать глазами отчет по Южной Америке (Чили волнуется, раз), когда помощник вернулся. Лицо у него странное.
– Сэр?
– Да, – он поднял брови. Адмирал Ференц задумчиво хмыкнул. Помощник выглядел… бледновато.
– Что там еще?
– Он был, вы правы… Гражданский человек там бы не оказался.
Очки адмирала сверкнули. Ференц повысил голос:
– Выражайтесь точнее!
– Человек-Дерево, он же… Он был… военным инженером, адмирал. Если точнее, он специалист по системам безопасности.
– Что-о?!
– Но что еще хуже…
– Да?
– Во время Корейской войны он входил в диверсионную группу. Специальность – захват военных объектов противника.

* * *

Человек-Дерево покачал связкой ключей в воздухе. В полутьме, освещенной вспышками молний за окном, это выглядело зловеще.
– Чего ты хочешь? – спросил человек в смирительной рубашке.
Человек-Дерево сказал:
– Я хочу убраться отсюда.
Человек в смирительной рубашке усмехнулся:
– И ты знаешь как?
– На машине, – сказал Человек-Дерево. Он не видел в этом ничего смешного.
Человек в смирительной рубашке помолчал. Потом спросил напрямик:
– Почему ты обратился ко мне? Почему я?
Человек-Дерево пожал плечами:
– Ты был пилотом. Я подумал, если человек умеет водить самолет, то наверняка справится и с машиной.
– Большая часть людей здесь умеет водить машины, – сказал человек в смирительной рубашке. – Это не в космос летать. Ты мог выбрать любого – и не ошибся бы.
– Но я решил подстраховаться. Моя мама говорила: всегда выбирай лучшее. Ты же лучший, верно?
Несмотря на ситуацию, человек в смирительной рубашке бледно улыбнулся:
– Пожалуй.
– Я буду звать тебя Альбатрос, – решил Человек-Дерево.
Человека в смирительной рубашке передернуло.
– О боже. Нет.
– Тогда Летчик?
– Летчик, – человек помедлил, словно пробуя слово на вкус. Повел головой. – Летчик. Наверное, это подходит.
– Ты пойдешь со мной, Летчик?
Молчание. Стихия, кажется, сейчас оторвет крышу лечебницы. Рев дождя настолько силен, что воспринимается всем телом.
– Да.

* * *

За окном громыхнуло. Ветер гнул деревья, срывал листья. Мимо окна пролетел обрывок красно-белой этикетки Dr. Pepper…
– Сюда, – сказал Человек-Дерево. Связка ключей, что была у него с собой, слегка звякнула. Словно предупреждая – осторожней.
Пустой коридор, подсвеченный медленно раскачивающейся лампой там, у лестничной клетки.
Человек-Дерево знаками показал Летчику – вперед. И тихо.
Они выбрались через окно в кабинете доктора Спенсера. На улице вовсю хлестал дождь. Пижама Человека-Дерево сразу намокла, под ногами хлюпало. Они с Летчиком, пригибаясь, добежали до светло-зеленого (в темноте почти черного) «Бьюика» доктора Спенсера, спрятались за него. Человек-Дерево подергал хромированную ручку. Заперто. Ну, конечно. Он почесал голову. Капли стучали по коротко остриженной макушке. Мокро.
Кажется, он вспомнил, что это была за важная вещь, которую обязательно нужно сделать.
– Машина, – сказал он товарищу.
– Что?
– Мы забыли ключи. То есть я забыл. – Человек-Дерево виновато улыбнулся.
Летчик замер. По его красивому, как у кинозвезды, лицу стекала вода.
– Как?
– У меня с головой не в порядке, – честно ответил Человек-Дерево.
Летчик выругался сквозь зубы.
– И что теперь?
– Я сейчас, – сказал Человек-Дерево. – Я… быстро. Подожди меня…
Он вдруг засомневался. Он знал за собой эту особенность. Некоторые вещи он делал уверенно и просто, точно изначально знал, как их нужно делать, словно в эти моменты он был другим человеком. Вернее, другим деревом. А некоторые вещи ставили его в тупик. Вели в область неуверенности.
Летчик сидел под дождем на корточках. Дождь хлестал по его голове и плечам. Летчик даже не морщился. Он увидел Человека-Дерево и поднял брови.
– Ты будешь ждать? – спросил Человек-Дерево напрямик. Он должен был знать. Летчик подумал и кивнул. Да.
– Здесь?
– Я же сказал, да, – слегка раздраженно ответил Летчик.
Человек-Дерево помедлил.
– Но… почему?
– Наверное, у меня тоже с головой не все в порядке, – буркнул Летчик. – Иди. Я подожду.
Человек-Дерево дождался вспышки молнии и раската грома и перебежал к стене клиники. Между аккуратно подстриженных кустов добрался до окна. Так, кабинет доктора Спенсера дальше, наверное. Человек-Дерево засомневался. Пересчитал окна… три, четыре, пять. Вот нужное окно.
Он заглянул – в кабине было темно и пусто. Человек-Дерево прислушался, приставил к стене ладони – нет, доктор еще не вернулся с обхода. Со своего места Человек-Дерево видел смутно белеющую пирамиду в углу, справа от входа. Это молотки для крикета, доктор Спенсер выдавал их пациентам. Не всем, конечно. И иногда играл сам. У него неплохо получалось.
Человек-Дерево поднатужился, поднял раму и перелез через подоконник. На пол полилась вода. Стол в кабинете доктора стоял у окна, Человек-Дерево присел за ним, потом осторожно выглянул. «Ключи от машины», – напомнил себе Человек-Дерево. В прошлый раз он добыл ключи очень легко, открыл дверь машины и даже немного посидел внутри лаймового «Бьюика» доктора Спенсера. Подержался за большое белое рулевое колесо. А потом вернул ключи на место, и доктор ничего не заметил.
«Где тогда были ключи?» Человек-Дерево почесал затылок. Он не помнил. Иногда знания исчезали из его головы, словно утекали куда-то с живительными соками, что питают его корни, когда он растет вниз, к подземному океану. Ключи, ключи. Он мучительно закусил губу.
Вдруг раздались быстрые шаги, и дверь открылась. Человек-Дерево успел нырнуть за штору.
– Черт! – беззвучно выругался он. Полузабытая досада. Он забыл, когда в последний раз испытывал гнев или ярость. Видимо, это оно и есть. Ну, наверное. Он плохо помнил это чувство.
Человек-Дерево вжался в нишу за книжным шкафом, тихо надеясь, что его не заметят. Будет обидно, если такой распрекрасный побег закончится так быстро.
Порыв ветра ворвался в окно, сбросил со стола доктора бумаги. Человек-Дерево мысленно хлопнул себя по лбу. Надо было все-таки опустить раму.
– Почему окно открыто? – доктор Спенсер поморгал, озадаченный. Огляделся. Человек-Дерево испуганно сжался в комок. Если сейчас доктор обнаружит мокрые следы Человека-Дерево под окном, с их бегством будет покончено. И даже связка ключей беглецов больше не спасет.
Доктор сделал шаг. Человек-Дерево представил, что он сам – часть стены. Деревянное перекрытие. И его не увидят.
Но почему-то представлялось плохо, а это означало, что стать частью стены не удастся.
Доктор Спенсер шагнул к столу. Сейчас он обогнет его – и увидит мокрые следы на полу. Из своего убежища Человек-Дерево ясно видел лист бумаги, на который случайно наступил, – там остался грязный отпечаток подошвы.
И тут в кабинет вошел еще один человек.
Доктор Спенсер с досадой обернулся – и вдруг застыл. Глаза его за стеклами очков растерянно заморгали.
Это был санитар по имени Генри. Человек-Дерево задеревенел бы от ужаса, если бы уже не был деревом. Ужасный человек. Ужасный.
Генри прошел мимо – так близко, что Человек-Дерево почувствовал запах безумия, исходящий от него. Запах мокрой шерсти, гарь раскаленного электрода, вонь тела. Ледяной аромат «Олд спайс» и выглаженного белья (ромашковый порошок?) был на санитаре Генри словно панцирь, словно стальная оболочка, скрывающая внутри отвратительное мерзкое насекомое. Вроде таракана. Или многоножки. Человека-Дерево передернуло.
– Генри? Это вы? – голос доктора дрогнул. Кажется, доктор Спенсер мгновенно охрип.
– О! Так вы рады меня видеть, доктор? – улыбка Генри всегда пугает. Сейчас тем более.
– Конечно, хмм… – Спенсер откашлялся. – Хмм, конечно. Вам что-то нужно от меня?
– Поговорить. У меня есть один вопрос, док.
– Ээ… и какой?
– Важный. Невероятно важный, док.
Генри мягко, хищно шагнул к пирамиде. Вытащил один из молотков и взвесил в ладони.

* * *

Генри делает шаг вперед. К доктору. Тот невольно вздрагивает, отступает…
– Я уничтожу мир, доктор, – говорит санитар. – Верите?
Доктор медленно отступает на шаг.
– Генри, одумайтесь… это безумие.
– Нет, док, – санитар улыбается. И продолжает наступать. – Быть таким, как вы, док, – изо дня в день, с утра до самого гребаного вечера, – вот это настоящее гребаное безумие.
Доктор вспоминает, как нужно вести себя с больными. Не противоречить, говорить спокойным голосом. И, главное, не выказывать страха.
– Мистер Клавелл, – говорит он. Удивительно, что в такой ситуации он вспомнил фамилию Генри. – Генри. Положите, пожалуйста, эту штуку и вернитесь на свой пост. У меня много работы.
Он спокоен и уверен. И, кажется, даже голос его звучит сегодня намного приятней. В нем поразительная сила. Он звучен. Он убеждает.
Санитар отступает. Голос действует.
Санитар опускает взгляд.
Доктор Спенсер улыбается. В следующее мгновение вспышка молнии освещает кабинет.
Молоток для крикета врезается доктору в висок. Тум. Тупой и жесткий звук, словно бьют по свиной туше.
Доктор замирает. Несколько мгновений он стоит не двигаясь. Затем делает шаг, покачиваясь.
Затем падает.
– Что тут? Упало что? – в кабинет заглядывает другой санитар. И сразу видит тело доктора. Затем – окровавленный молоток в руках Генри. И судя по его лицу, успевает сделать выводы.
– Ты… это… – второй санитар испуган. – Зачем?
– Ненавижу этот вонючий голос, – говорит Генри санитару. – Как услышу, блевать тянет. А ты что-то имеешь против? Еще скажи, что тебе он нравился.
– Бог с тобой, Генри. Этого придурка… – он не договаривает.
Потому что Генри вдруг оказывается рядом.
– Это точно.
– Генри, не… – договорить он не успевает. Генри взмахивает молотком.
Человек-Дерево видит, как Страшный Человек бьет санитара Колина несколько раз молотком для крикета. Бум, бум, бум. Влажный хруст, похожий на звук, с которым отбивают мясо для гриля.
Стон.
– Заткнись, или я размозжу этой штукой тебе череп, – говорит Генри, тяжело дыша. Мертвец, кровавая масса на полу, не отвечает. Кажется, ему размозжили череп.
Это застонал Человек-Дерево. И вот теперь он сидит в темноте, скрючившись за письменным столом, и зажимает себе рот двумя руками. Чтобы его не услышало страшное существо, что обитает сейчас в бывшем санитаре Генри.
Существо, которое слышит странный звук «зззз… зз». Существо, которое управляет белесыми змеями страха.

* * *

Генри выпрямился и медленно обвел взглядом комнату. Посмотрел на раскрытое окно. Налетел ветер, ворвался сквозь приоткрытую раму. Со стола доктора разлетелись белые листы бумаги – словно снег пошел в комнате. Санитар наклонился и обтер рукоятку молотка полой своей медицинской робы.
Бросил молоток на пол. Бум.
– Я уничтожу мир, – сказал Генри глухим голосом. – Так повелел мой господин.
Безглазые змеи взвились вокруг него в победном танце.
Когда Страшный Человек ушел, вместе со своей белесой змеей, Человек-Дерево позволил себе вздохнуть. И немного испугаться.
Кажется, он намочил штаны. Человек-Дерево оглядел себя. Нет, наверное, это все-таки дождь…
Дверь закрылась. Санитар ушел.
Человек-Дерево нагнулся над смутно белеющим в темноте телом доктора.
Белесая змея Генри убила его. Человек-Дерево покачал головой.
Что там кричал Генри? Надо написать, а то он забудет. Человек-Дерево поднял с пола шариковую ручку и записал на обратной стороне листка, чтобы не забыть:
Я УНИЧТОЖУ МИР.
Интересно, какой мир и как он собирается это сделать? Уничтожить мир не так-то просто. Кому, как ни ему, Человеку-Дерево, это знать?
Да и зачем?
ТАК ПАВИЛЕЛ МОЙ ГАСПАТИН.
Человек-Дерево рассеянно щелкнул автоматической ручкой и положил ее в карман больничной пижамы. Затем вспомнил и снова наклонился к доктору. С радостным возгласом вытащил из кармана белого халата ключи от машины.
Он положил листок на стол. «Наверно, это важно – то, что сказал страшный Генри», – рассеянно подумал Человек-Дерево. Повернулся и полез через окно на улицу.
Листок остался лежать на столе, порыв ветра из окна скинул его на пол.
На листке осталось красное пятно.
В темноте на полу белело тело доктора. Из-под раздавленных очков смотрели вылезшие, налитые черной кровью глаза.
Мертвые.

* * *

Адмирал снял очки и потер покрасневшие, усталые глаза.
– Читайте, читайте, – сказал он.
– Я уничтожу мир, – прочитал Дреппер. Поднял голову. – Это что, записка из психиатрической клиники?
Адмирал Ференц поднял брови:
– Угадали.
– Что?! Я же… – Дреппер замолчал.
– Вы острили, а тот, кто это написал, был совершенно серьезен.
Дреппер еще раз перечитал. Я УНИЧТОЖУ МИР. ТАК ПАВИЛЕЛ МОЙ ГАСПАТИН. «Это все равно кажется мне дурной шуткой», – подумал он.
– Похоже на выкрики злодея из фильмов про безумного доктора Фу-Манчу, – сказал он.
– Так и есть. Как объяснили мне консультанты, идея об уничтожении мира довольно распространенное явление у психических больных. Если бы не одно «но»… – адмирал помедлил.
– Какое?
– Эту записку нашли после побега из клиники Аркхейма. Возле двух трупов – доктора и санитара. Сбежали, как нам известно, двое. Некий пациент, прозванный Человеком-Дерево и… капитан Роберт Н. Гельсер, бывший пилот стратегического бомбардировщика, несущего атомные бомбы.
Дреппер вздрогнул. Ференц улыбнулся.
– Что, теперь фраза «Я уничтожу мир» больше не кажется вам бредом сумасшедшего?
– Кажется, – честно сказал Дреппер. – Но – очень и очень опасного сумасшедшего. К тому же… – он помедлил.
Адмирал посмотрел на него с удивлением.
– У вас есть сомнения?
– Мне не нравится почерк. И эти… ошибки… Странно. Это точно он писал?
Адмирал Ференц покачал головой:
– Почерк другой, вы правы. Но это ничего не значит. Наши консультанты утверждают, что изменение почерка у психического больного – обычное дело. Иногда до неузнаваемости. Отсюда и ошибки.
– У нас проблемы, – повторил Дреппер. – А тот, второй… не может им управлять?
Ференц посмотрел на него, как на умственно отсталого.
– У капитана Н. Гельсера тренированная воля, железное здоровье и профессиональное умение управлять людьми. Нет, Дреппер, – адмирал откинулся в кресле, похлопал по кожаным подлокотникам. – Я не сомневаюсь, кто в этом дуэте главный.

* * *

– Его бросила жена. Значит, у него проблемы с контролем.
Адмирал мгновенно развернулся к Дрепперу, тот вздрогнул. Вот чертов живчик. Глаза адмирала смотрели остро и внимательно.
– А где живет его бывшая? – спросил Ференц.
– В Лос-Анджелесе, кажется. – Дреппер потер шрам на лбу. Голова опять разболелась. – А что? Думаете, он поедет к жене?
– Я думаю, где у нас ближайшие аэродромы.
Дреппер понял. Воротничок рубашки словно врезался в распаренную шею.
– Авиабаза Эдвардс, – сказал Дреппер. – Сто миль к северо-западу от Лос-Анджелеса.
– И?
– Там военный аэродром, – Дреппер помедлил. Он остро почувствовал, как взмокла спина, рубашка прилипла к пояснице. – И «Стратофортрессы» с ядерными бомбами.
– Бинго! – Очки Ференца победно блеснули. Адмирал потер пухлые ладони. – Скажите, Дреппер. Как давно вы навещали свою бывшую с атомной бомбой в кармане?

* * *

Двигатель не завелся. Гельсер выругался, снова повернул ключ в замке. Тхрррр, тхзррр.
Все, кажется, стартер полетел. Или аккумулятор разряжен почти в ноль.
Он огляделся. Они стояли на обочине 99 шоссе – «Бьюик» облит розовым светом, утренний воздух звенит от свежести. На горизонте набирает цвет и яркость розовая полоса. Гельсер поморщился, глубоко вдохнул. Покрутил ручку, опуская стекло.
– Ну, что ты там, закончил? – крикнул он товарищу.
Этот странный тип стоял, раскинув руки, словно обнимал мир. Или… Гельсер помедлил, провел пальцем по губам. Или изображал распятие.
Древесный Иисус, вспомнил он.
Легкий ветерок перебирал светлые волосы Человека-Дерево.
– Ну, ты едешь? – резко спросил Гельсер. Он не хотел снова грубить – но как-то само получалось.
Человек-Дерево вздрогнул, повернул голову и заморгал. Взгляд его сделался растерянным. На миг Гельсер почувствовал укол стыда.
– Сейчас… прости. Я почти закончил.
Я думал, он помочиться отошел, подумал Гельсер. А он, похоже, молится.
Впрочем, это еще вопрос, кто из них двоих более сумасшедший. Гельсер достал и развернул на коленях карту. Карта была потертая, в жирных пятнах – тот, кто по ней ездил, явно не дурак был поесть в дороге. В Город Ангелов вела только одна магистраль. Шоссе номер…
Гельсер поморщился. Кофе. Хочу кофе.
Номер шоссе упорно ускользал из памяти. Он провел пальцем по карте, нашел шоссе заново. Девяносто девять. «Золотая улица Калифорнии». Разве трудно запомнить?
Запах кофе сводил с ума.
– Давай позавтракаем? – сказал странный тип. Гельсер не заметил, как тот вернулся в машину. – Я хочу блинчики.
– Это небезопасно, – сказал Гельсер. Завел двигатель.
– Почему? – искренне удивился попутчик.
– Нас будут искать. Уже ищут.
От воображаемого запаха кофе голова начала кружиться.
– Нам лучше проехать мимо… – сказал Гельсер.
Но через несколько миль послушно свернул на заправку. Им все равно нужно заправиться, утешил он себя. Да, и кофе… может, омлет с беконом…
Он вдруг вспомнил и дернул щекой. Машина же сломалась? Он чуть не выпустил руль из рук. Аккуратно припарковался у закусочной.
Он забыл, что машина сломалась. Как так? Тогда где и как мы ее починили? Удивительный паралич воли, что настиг его после того полета, почти прошел. Но с памятью творилось что-то неладное. Гельсер поморщился. Может, все дело в лекарствах, что ему давали в клинике? Все эти цветные пилюли.
И электрошоковый кабинет. Гельсер вздрогнул. Отметины на висках горели медным ожогом – там, где прикасались электроды. Он на миг снова ощутил вкус закушенной капы, когда он стискивал зубы так, словно собирался перекусить собственную жизнь.
Сколько было сеансов? Десять? Пятнадцать? Гельсер почувствовал подступающее бессилие.
Уроды.
Они разрушили его память. Он вдруг понял все и сразу – ясно и четко, как в боевом приказе. Они сделали это. Они специально и абсолютно безжалостно разрушали его память, чтобы он больше никогда не сел за штурвал самолета.
Уничтожили классного пилота Гельсера. Разбили его небо.
Ублюдки. Коммунисты.
Он вдруг понял, что плачет. Сидит в машине, уткнувшись в рулевое колесо, и пускает слезы и слюни.
Гельсера в восемь утра, посреди заправки на шоссе номер… какой там, черт побери, номер?! – он опять забыл… настигает ощущение беспомощности, а затем и гнева.
Он увидел, что его руки стиснули руль. Так, что суставы побелели.
Не заправиться, нет. Им нужна карта автомобильных дорог. Другая, новая. Что еще? И другая машина. Гельсер потер лоб. Думай, проклятый дебил, думай.
Все же сначала лучше поесть. И кофе.
Через стекло Гельсер видел столики в закусочной. Стойку с рекламой кока-колы… Красные кожаные сиденья, сильно вытертые и потрескавшиеся.
Гельсер вдруг увидел то, что искал его странный компаньон.
– Блинчики!
Он вылез из машины и захлопнул дверцу.
– Пошли за блинчиками, – сказал он Человеку-Дерево. Тот открыл рот, потом встрепенулся.
Они вошли в кафе.
– Блинчики! – крикнул Человек-Дерево, прежде чем сесть. – Хочу блинчики и кленовый сироп!
Гельсер захлопнул меню.
– Эй, красавица!
Официантка, крепкая сорокалетняя негритянка, взяла кофейник и подошла к их столику.
– Чего вам? – сказала она неприветливо.
Гельсер поднял голову и улыбнулся ей. Но, похоже, он разучился это делать. Официантка смотрела холодно.
– Кофе налить? – спросила она.
– Конечно, – сказал Гельсер. – Черный, без сахара.
– Шутник, – буркнула официантка, хотя он и не думал шутить. Может, пока он сидел в «дурке», весь мир утратил что-то важное.
«Или я утратил», – подумал Гельсер, наблюдая, как черная струйка кофе льется в чашку.
– Блинчики! – радостно объявил Человек-Дерево. Официантка невольно улыбнулась. Нет, значит, все-таки мир не изменился.
«Изменился я».
– Ты слышишь звук? – спросил Гельсер. Он сам не знает, почему заговорил об этом. Может, он устал от долгого молчания. Не знаю, думает он.
– Звук? – Человек-Дерево смотрел на него, часто моргая. Гельсер уже пожалел, что заговорил об этом.
– Ну-у…
– Ты сказал: звук, – уличил его Человек-Дерево. Гельсеру опять показалось, что он разговаривает с большим ребенком.
– Да… такой «зззз», «ззззз», – объяснил он нехотя. – Ощущение такое, словно тебе высверливают зубной канал. Тупым сверлом и без анастезии, – он невольно поморщился.
Человек-Дерево медленно кивнул:
– Иногда.
– Что?
– Иногда я слышу такое… А ты слышишь?
– А я…
Он хотел сказать: «Все время. Все чертово время. Этот звук не затыкается ни на секунду. Я схожу с ума от него».
Вместо этого сказал:
– Я тоже, время от времени. Иногда. Редко.
Подумал и добавил:
– Почти никогда. Никогда.
Принесли блинчики и сироп. Человек-Дерево расплылся в улыбке, официантка зарделась. Гельсер больше не пытался улыбаться, хотя, кажется, официантка и к нему подобрела.
«Интересно, как мы будем платить?» – подумал он. В багажнике машины доктора Спенсера нашелся чемоданчик с чистой одеждой – характерно для врача, которого могут вызвать в любое время дня и ночи. Одежда была чуть маловата для Гельсера, но его странному компаньону подошла отлично. Гельсер нашел в багажнике старые рабочие джинсы доктора. Они более-менее сели на него, плюс рубашка. Гельсер закатал рукава и расстегнул пуговицы на груди. Лето же, жарко. И теперь не видно, что рукава слишком короткие. Но денег в машине было – горсть мелочи, забытая в кармане джинсов.
Человек-Дерево выложил на стол пятерку.
– Откуда у тебя деньги? – спросил Гельсер. Он с ужасом обнаружил еще один провал в памяти. Получается, машина сломалась, они где-то ее починили. И как-то расплатились за ремонт. Как? Гельсер не понимал. А потом еще где-то взяли денег…
– Мы что, ограбили банк? – спросил он у Человека-Дерево. Тот доедал вторую порцию блинчиков, заливая все таким количеством сиропа, что можно им было склеить пробитый трубопровод высокого давления.
– Ты не помнишь? – удивился компаньон.
– Нет.
– Я умею добывать деньги, – сообщил компаньон. – Это просто.
«Я, наверное, не вспомню даже, как запустить двигатель самолета, – подумал Гельсер с горечью. – Может, завтра я забуду даже свое имя». Он поднял руку и обнаружил на голове бейсболку. Откуда она взялась? Он не помнил. Гельсер поморщился.
– Ты слышишь звук? – спросил вдруг Человек-Дерево.
– Звук? – Гельсер не понял. Он посмотрел в окно. К заправке подъехал грузовик, водитель вылез и пошел к кафе. Здоровый какой, оценил Гельсер. Великан просто.
Человек-Дерево важно заговорил:
– Да… такой звук «зззз», «ззззз». Ощущение такое, словно тебе высверливают зубной канал. Тупым сверлом и без анестезии, – удивительно, но этот чудак не только повторил фразу без запинки, слово в слово, он еще и полностью скопировал интонацию и акцент Гельсера. Талант. Психиатрические клиники полны талантов, подумал Гельсер.
Он помедлил.
– Нет, – сказал он.
– Нет?
– Никаких проклятых звуков, сэр.
– Ты смешно врешь, – сказал Человек-Дерево. На этот раз своим голосом и интонациями. И на этот раз он не казался большим ребенком. – Но я понимаю. Ты мне не доверяешь?
Гельсер молчит. Он снова вспомнил о жене. Алые губы. Струйка дыма вырывается из губ… Струйка дыма поднимается к потолку. Ды-ы‐ым растекается по штукатурке, словно холодный туман над ледяными полями Арктики.
– Я никому не доверяю.
Он встал – и замер. Дальнобойщик на стоянке озадаченно рассматривал машину доктора Спенсера. Кажется, ему не просто понравился ее странный цвет. Затем на круглом лице водителя появилось выражение узнавания.
Наверное, везде уже объявили о побеге двух психов. Надо бы раздобыть газету, подумал капитан. Мне нужны подробности.
– Эй, ты чего? – Человек-Дерево смотрел на него с удивлением. В руке у него была вилка с куском блинчика.
– Нам пора, – сказал Гельсер.

* * *

Ференц захлопнул папку.
– Вы молодец, Дреппер. Хорошо думаете.
– Спасибо, адмирал, сэр.
Ференц снял очки и принялся протирать о рукав мундира. Без очков лицо адмирала казалось слегка… незавершенным. Дреппер покосился на него, но промолчал.
– Свяжитесь с полицией и ФБР, – сказал адмирал наконец. – Объявите этих двоих в розыск. Эти ребята… Их нужно перехватить как можно скорее. Они хорошо подготовлены и особо опасны.
– И к тому же психи, – напомнил Дреппер.
– Да. Совершеннейшие психи.

Глава 17
Синюгин и Куба

Началось, подумал Синюгин.
За бортом самолета кто-то разлил ярко-синюю лазурь. Вкрапления островов – желто-зеленые. Все здесь определенного цвета, никаких полутонов. Словно детская раскраска.
Серебристое крыло с двумя моторами и вертикальными клиньями, рассекающими плоскость. Рокот моторов. Гулкая вибрация металла. «Ту‐104» летит на Кубу.
Синюгин прилип носом к стеклу, чувствуя в животе дрожание стеклянной струны. Вот оно. Началось. На-ча-лось. Стоило всю жизнь барахтаться, чтобы наконец оказаться здесь.

* * *

Окрестности Москвы, два дня назад 
Синюгин вспомнил, как это было. Инструктаж в полной темноте, по пути на аэровокзал. Мелькают редкие огни. Автобус спецсвязи трясется и подскакивает на ходу. Лучи фар нехотя разбивают мрак. Накрапывает мелкий дождь.
Алексеев посмотрел на Варраву пристально. Тот качнул головой:
– Мы его проверили.
– Тут в себе-то не уверен, еще в других… – проворчал Алексеев. Варрава резко кивнул:
– В нем я уверен.
Синюгин удивленно поднял голову. Впервые он слышал такую похвалу от сдержанного и скупого на слова генерала. Варрава был уверен в нем больше, чем он в себе сам.
Это одновременно грело душу – и пугало.
– Мы не можем задействовать местных специалистов из внешней разведки, – сказал Алексеев. – Хотя, казалось бы, самое время… Но они нам немного помогут. Уже есть контакт с окружением Кастро. Тебя сведут с Раулем, братом, может, даже с самим Фиделем. Рауль – коммунист, это нам на руку.
– И зачем нам нужен этот Майнер? – спросил Синюгин.
– Мы считаем… точнее, профессор Габриадзе считает, что Генрих Майнер нашел способ укротить Дядю Степу.
Молчание.
– Вы меня разыгрываете? – с надеждой спросил Синюгин.
– Синюга, стал бы я тебя разыгрывать, – вздохнул генерал.
– Еще как стали бы!
Алексеев оглушительно захохотал.
– Товарищи генералы постоянно так разыгрывают молодых доверчивых капитанов, – пояснил знакомый голос. – Выпускают с полюса древнее мифическое чудовище и заставляют капитанов, как наскипидаренных, мотаться по миру и искать меч-кладенец.
Синюгин вгляделся в гражданского, что до этого дремал на задних сиденьях. И присвистнул. Это был Борис Каленов, брат Маринеллы и фельдъегерь. Он-то здесь каким боком? – подумал Синюгин в некотором даже раздражении. Что, опять стюардессу приведет?
Синюгин понимал, что страшно несправедлив сейчас к лейтенанту Каленову, но поделать с собой ничего не мог. Глухое раздражение. Перед глазами вдруг ясно проявилась она, Наташа, словно на снимке – и ноги ее в гладких черных чулках. Красивые ноги.
Синюгин помотал головой. Потом, все потом.
– А ты здесь зачем?
Удивительно, но Каленов был в гражданском – и выглядел как настоящий европеец. Франт. Басковый парень, как сказали бы в родной деревне Синюгина. Красавчик.
– Борис летит с тобой, – сказал Варрава.
– Это еще почему? – насторожился Синюгин. Каленов посмотрел на него ясными голубыми глазами и невинно улыбнулся. Шут гороховый, тоже мне. Синюгин вздохнул.
– Чтобы помочь тебе, конечно, – сказал Каленов.
– Мне помощь не нужна.
«Сам справлюсь, без сопливых», – подумал он.
Рисковать братом Маринеллы он не собирался. Похоже, на Кубе будет жарко.
– Как твой испанский, Синюга? – невинно поинтересовался Алексеев.
Синюгин насупился. С испанским у него пока было так себе.
– Так бы сразу и сказали, – буркнул он.
Генералы негромко засмеялись. Смешливые генералы попались Синюгину, это точно.
Синюгин помялся.
– Ну, что? – смягчился Варрава.
– А Мария Ивановна и…
Он так и не назвал имя пигалицы. Маринелла, Маринелла. «Посвященная морю».
– О них я позабочусь, – сказал Варрава. Остро взглянул на Синюгина. Мол, обижаете генерала, товарищ капитан.
– Я не про то, – Синюгин остановился. – Вы их проверили? Ну, на это… на звук?
Ему вдруг стало страшно.
– Проверили, – сказал Варрава. – В первую очередь. Никаких звуков, никаких снов. Депрессии нет, убить кого-то не хотят. Пока, по крайней мере.
Синюгин вздохнул.
– Но врать тебе я не буду, – сказал Варрава жестко. – Никакой гарантии, что это не начнется позже, когда влияние Дяди Степы усилится. Сейчас время, когда мы ни в ком не можем быть уверены. Только заботиться друг о друге – и сразу ловить дурные сигналы.
Сердце вдруг застучало сильно и резко, словно подстегнутая вожжами лошадь.
– Обещаете? – Синюгин оглядел Варраву и Алексеева. Генерал-лейтенант Алексеев молчал, задумавшись. Но Синюгину опять показалось, что он слышит звенящий, как швартов, красивый голос генерала, тот отражается от стен, возвращается многократно усиленный. «Георгий Константинович сказал, что ты мне поможешь. И ты поможешь».
– Я буду ловить. Обещаю тебе, Синюга, – сказал Варрава серьезно.
«А почему вы не признаетесь фельдмаршалу Машеньке? – хотел спросить Синюгин. – Вы же ее любите». И, похоже, очень давно.
Но не спросил.
Он страшно уважал Варраву. Стальной человек невероятной совести и мужества. У таких людей свой путь.
Если и его может подкосить проклятый звук, то кто тогда еще выдержит это?
– Ты, – сказал Алексеев.
– Что? – Синюгин очнулся. Задумался, получается.
– Вот ты у нас феномен, это да, – заметил Алексеев.
– Фено… что?
– Чудо природы. Скажи-ка, Синюга, тебе когда-нибудь бывает страшно?
«Еще как», – подумал Синюгин. Хотя похвала грела сердце, конечно.
– Он уральский хлопец, – Варрава засмеялся. – Думаешь, он тебе признается?
– Помнишь, как в Корее, Синюга? – обратился он к капитану.
О Корейской войне Синюгин вспоминать не любил. Как советский военный специалист, присланный в помощь китайским товарищам, он натаскивал разведгруппу и помогал в организации – китайцы, столкнувшись в боях с американцами и международными частями ООН, срочно перестраивали свои дивизии на советский манер. Поток живой силы, что прошел перед его глазами, иногда вспоминался Синюгину как кошмарный сон, полный марширующих узкоглазых товарищей.
Товарищи шли умирать за 38‐ю параллель.
За социалистическое будущее своих и корейских детей.
Ватники, ушанки, ППШ, винтовки Мосина, смех на привале, рис, палочки, горящие «Т‐34», трупы в грязи, пулемет Дегтярева раскалился, упирается в плечо… Трупы, трупы, трупы. Колонна пленных американцев, которых вел смешливый кореец в ушанке и с подвязанной щекой – у него разболелись зубы. Но он все равно смеялся и махал им рукой. Ему, Синюгину.
Товарищи.
Синюгин особенно ярко вспомнил вдруг китайских девушек – в застиранной военной форме, мягких фуражках с красной звездой, они на привале стреляли глазками. Коротко стриженные, с измученными лицами, они мыли ноги в ручье, а мимо шли добровольцы и кричали девушкам что-то веселое.
Нет, это не было весело. Вся эта война.
Бомбежка с суперкрепостей. Гулкий разрыв, такой, что кажется, земля раскололась на тысячи кусков. Отравляющие газы, хриплое дыхание в противогаз. Скрюченные пальцы мертвецов в снегу. Товарищи офицеры, сказал начштаба, полковник Житомирцев, поступило указание сверху. Возможно применение противником бактериологического оружия. Возможно применение тактических ядерных зарядов. По сведениям разведки, штатовцам подвезли атомные фугасы для тяжелых гаубиц.
Офицеры переглянулись. Про Хиросиму и Нагасаки не знал только идиот. Про угрозы империалистов – тем более.
– Бактерии? – спросил Синюгин.
Полковник кивнул:
– Биологическое оружие. Китайские товарищи утверждают, что штатовские самолеты что-то распыляли над границей. Есть сведения о заболевших. Китайцы опасаются эпидемии.
«Вот мы люди, – подумал Синюгин с удивлением. Он еще тогда изумлялся людям. – Что мы друг с другом делаем».
Потом он нашел ту смешливую девушку на замерзшем поле – застывшую, почерневшую и холодную.
И что-то с ним стало.
Словно повело – и поле, заснеженное, разъезженное траками танков, изрытое снарядами и минами, качнулось перед глазами, словно перевернулось – и мир стал другим, изнаночным. Синюгин сидел на снегу и не мог понять, где находится. Словно это был уже не он, Синюгин, а его отдельное сознание реяло как воздушный шарик над неподвижным телом.
В теле билось сердце, текла теплая кровь, но Синюгин видел только белую равнину, в черных проталинах, и неяркое солнце, встающее над простреленными холмами. Видел – и ему было все равно. Спокойствие.
Его окликнули – но Синюгин с высоты слышал, но не воспринимал это на свой счет.
Он сидел. Его толкнули в плечо.
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он вернулся. Эта отрешенность – какая-то буддийская – испугала его, когда все закончилось.
Повторения он не хотел.
Заговоренного до этого Синюгина ранило на следующий день.
А потом он попал в госпиталь.
– Помнишь? – спросил Варрава.
Синюгин пожал плечами:
– Да было дело. Воевали маленько.
Автобус повернул налево и заскакал по неровной дороге.
– А вы ведь меня выбросили из группы, товарищ генерал, – сказал Синюгин. Даже сам от себя не ожидал.
Варрава посмотрел на него спокойно. И даже иронично.
– Не выбросил, а исключил. До сих пор обидно?
Синюгин качнул головой.
– На обиженных воду возят, – сказал он.
– Значит, обидно, – подытожил генерал.
Синюгин хотел возразить, но только вздохнул. Чего уж там… Кому ты врешь, Синюга?
– Обидно, – сказал он.
– Синюга. Я за свои решения отвечаю только перед совестью и Родиной, и немного перед начальством.
Генерал помолчал.
– Я тебя спрятал. Потому что ты мне нужен, Синюга, – сказал он серьезно. – Извиняться не буду, уж прости.
Синюгину стало стыдно.
– Гонору в тебе, – сказал Варрава насмешливо, – хватает, вижу. Ладно, гонор тоже штука нужная. В определенный момент.
Автобус повернул в последний раз и остановился перед КПП. Сквозь мутное, залитое мелкими каплями лобовое стекло автобуса было видно, как поднимается шлагбаум. Офицер кивнул и махнул рукой.
– Приехали, – сказал Алексеев. Поднялся. – Ну, с богом. Все ноги отсидел. – Он со стоном выпрямился, потянулся. Хрустнули позвонки.
– Дипломатические паспорта и вещи, все необходимое ждет вас в самолете, – сказал Варрава. – Официально вы сопровождаете товарища Литвинова, он летит на встречу с Фиделем. Неофициальную, заметим. Очень иронично. На Кубе действуете по обстановке. Все, пора прощаться. Боря, а ты что лыбишься?
– Я вдруг вспомнил сказку, – сказал Каленов.
– Сказку?
– Помните, у Салтыкова-Щедрина? «Как один мужик двух генералов прокормил»?
Алексеев гулко расхохотался. Варрава смеялся так, что у него выступили слезы.
– Вот язва, – сказал он. Мотнул головой, вытирая глаза пальцами. – Насмешил.
– Растет поколение, – сказал Алексеев. То ли довольно, то ли озадаченно. Синюгин покрутил головой.
– Растем, товарищ генерал, – Каленов уверенно кивнул. – Мы будем жить при коммунизме.
Алексеев вздохнул:
– С такими-то бравыми ребятами… конечно будем. Ладно, пора! Время.
На взлетном поле за окном автобуса светились красные и желтые огоньки.

Глава 18
Красная тревога

Атлантика, в районе Бермудских островов 
Ночь. Океан спокоен. Мириады звезд над ним зависли в безмятежности. Где-то далеко мелькнула яркая искорка – неужели советский Sputnik?
Хаггард откинулся на палубе, вытянул длинные руки по швам. Океан плавно и медленно покачивал лодку. Хаггард лежал на спине, чувствуя спинными и ягодичными мышцами многокилометровую глубину, а лицо подставлял сиянию звезд. Сияние звезд ласково омывало его лицо. Хаггард смотрел на них и думал. Закрывать глаза он не рисковал. Страшно.
Стоит закрыть глаза, как окажешься один, крошечный и ничтожный, посреди темной бесконечности. А когда глаза открыты, звезды ласково льют сияние тебе прямо в душу, и есть он, покой. То, что лучше всего. Свет звезд стекает по твоему хрусталику, затекает под веки. И там, внутри, что-то начинает тихо петь. Возможно, душа.
Хаггард вытянул руку вверх и дотронулся до звезды. Интересно, есть ли там другие миры?
«Я бы хотел побывать на других планетах».
Он сложил майский номер Astounding Science Fiction, который почти дочитал. Там был веселый рассказ о двух мальчишках, что превратили вагончик в космический корабль… «Мы не сделали ничего плохого, честное слово». Как там автор… Хаггард поморщился. Память его стала не та, что раньше. А! Верно. Роджер Кью… как его там?
Опять забыл. Хаггард мысленно сплюнул.
Доктор говорил, что это может быть началом Альцгеймера. Потом внимательно смотрел на Хаггарда поверх очков и добавлял: «Да какой Альцгеймер в твоем возрасте… Скорее это просто слабоумие». Хаггард перекосился. Играешь с человеком в шахматы двадцать лет кряду, считаешь его другом, а он берет и называет тебя «недоумком». Ну, спасибо. Они тогда поругались с Доком. Хаггард потер лоб. Зря, наверное.
Надо будет, как вернусь, помириться все же.
«Откуда во мне эта злость?»
Он нашел тогда в библиотеке энциклопедию и прочитал про Альцгеймера. И, кажется, нашел все симптомы у себя. Хаггард покачал головой. Там среди симптомов была и злость. «Нарастание агрессии, во как. Скоро на людей начну бросаться. И тогда Док скажет, что вот наконец-то настоящий Альцгеймер. Везите этого слабоумного в дурку».
Он вдруг услышал плеск, и лодку качнуло. Рыба, что ли, плещется? – подумал Хаггард. Такое ощущение, что целый кит, вон как волны пускает. Хаггард нехотя поднялся, скрипя суставами, поднял удочку и встал на палубе. Вроде ничего. Океан пуст. Но лодка качалась все сильнее. А, так волны бегут с другой стороны! Он повернулся. И замер. Этого не могло быть… но это было.
«Похоже, хватит мне читать палп с безумными обложками».
Он увидел, как из воды вырываются, вспенивая ровную поверхность океана, длинные щупальца осьминога. Гигантского. Хаггард моргнул, едва не выпустив из рук удилище. Он прикинул расстояние до щупальца, потом его размер… Выругался. Не может быть.
Безумие.
Безумие.
Щупальца были невероятно, безумно большими. «Кажется, я перечитал фантастики», – подумал он.
У Хаггарда отвисла челюсть. Струйка слюны потекла по седой щетине. Он не видел себя со стороны, иначе бы, конечно, согласился бы с диагнозом доктора.
А потом Хаггард сказал то, что сказал. Чертова память опять выкинула чертов фокус. Почему-то в эту секунду никакие другие слова, кроме тех, из детского рассказа, ему в голову не пришли…
– Честное слово, мы не сделали ничего плохого, – сказал Хаггард.
И огромная волна накрыла его лодку.

* * *

СССР. Сейсмологическая станция
в рай оне Алтайских гор 
– Зарегистрированы подземные толчки в районе Тихого океана. Магнитудой около 2–3 баллов. Серия толчков практически одной интенсивности и характера.
За стенами разгулялся ветер, пасмурно, зябко. А в помещении станции тепло, сухо и пахнет сладким чаем с лимоном. «Вот как это может быть? – подумал Варданян, продолжая наносить отметки на карту. – Как на запах можно понять, что чай был сладкий?»
Он поднял голову и внимательно рассмотрел карту. Интересные дела.
– Они словно движутся, – сказал Варданян.
– Коля! Отставить фантазирование, товарищ доцент! – насмешливо сказал Глебов.
– Я не доцент. Я младший научный сотрудник, – грустно сказал Варданян. Анечка засмеялась.
– Смотрите! – сказал Варданян. – Словно по карте кто-то идет.
Варданян циркулем измерил расстояние. Присвистнул. Около километра, или 0,7 морской мили. Вот это шаг!
– Коля, фантазируешь, – опять сказал Глебов. Он был уже кандидат наук и сейчас серьезно писал докторскую. Варданян помотал головой. Нет, точно фантазирую.
– Пердимонокль какой-то, – только и сказал он. – Пойду-ка я покурю.
Он накинул куртку и вышел на улицу. По ночному небу неторопливо и размеренно текли блеклые серые облака. Уже светает. Он поежился. От недосыпа зябко и как-то… тревожно, что ли.
Анечка вышла вслед за ним. Он молча протянул ей пачку «Ленинградских» папирос. Девушка закурила, держа папиросу по-мужски, щепотью, прикрывая огонек от ветра. Веснушки на обветренном скуластом лице стали как бледные точки. Словно крошечные сигаретные ожоги. «Почему у такой хорошей девушки нет любимого человека?» – подумал Варданян. Его самого дома ждала невеста. А то бы давно влюбился…
Анечка вздрогнула. Подняла голову.
– Что там? – спросил Варданян. У Анечки был очень чуткий слух, музыкальный. Сам Варданян ничего не слышал.
– Собака воет.
– Чего она? По мертвецу?
– Да кто ее знает, – в сердцах сказала Анечка. – Воет и воет, проклятая. Третий день уже. Все сердце мне вынула.

* * *

25 июня 1959-го. Вашингтон, округ Колумбия 
– Где адмирал? – спросил Гобарт. Голос его заметно дрожал.
Он вернется не скоро. Дреппер терпеливо сказал, мягко, не повышая голоса:
– Адмирал Ференц сейчас на встрече с президентом. Айка всегда сложно переубедить, он упрямый старый солдат.
– А нам тогда что делать? Пора уже начинать.
Адмирал Бёрд пожал плечами. Дернул худой шеей. Это движение было одновременно властное и жалкое. Дреппер отвернулся. Ему почему-то нестерпимо было смотреть на Бёрда, даже… немного стыдно. В халате адмирал казался царственным, а в военно-морском мундире почему-то выглядел нелепо. Словно разучился его носить.
– Без ответа президента – не можем.
Эндрю Гобарт сидел в гримерке, перед зеркалом. Его уже загримировали для пресс-конференции, но он так нервничал, что пот катился по его лицу, смывая грим. Всю раскраску смоет к чертям, в сердцах подумал Дреппер.
Если честно, ему не нравилась эта затея. И только вера в адмирала Ференца, в его гений, не давала ему выйти отсюда и заявить прессе, что это грандиозное надувательство. Афера века, а то и тысячелетия. Мы обманываем народ Америки, сказал бы Дреппер.
«Боже, – взмолился Дреппер, – пускай это все, весь этот грех, что мы сейчас возьмем на душу, будет взят не напрасно». Пожалуйста, Боже, позволь нам спасти человечество. Пусть наши методы некрасивы и жестоки, но…»
Помыслы наши чисты. Дреппер выпрямился. Галстук душил его, Дреппер поднял руку и ослабил узел. Судорожно вдохнул.
Почему здесь так душно?!
И как страшно болит голова…
Дрепперу вдруг пришло в голову, что приход старика, все это безумие, эпидемия сумасшествий, убийств и чудовищных преступлений, может быть частью божественного плана. Что, если сейчас, подумал Дреппер, мы, сами того не осознавая, выступаем против воли Создателя?
Забавно все-таки, подумал он в следующую секунду. В какой момент твое воспитание в лоне церкви, несмотря на любой твой цинизм, срабатывает – и превращает тебя из закоренелого циника в наивно верующего. «И полагаю я все свои надежды на вмешательства Господа». Дреппер перекрестился.
Вышло неожиданно ловко, словно он делал это движение не двадцать лет назад, а только вчера.
Есть вещи, которые не забываются.
Надо позвонить матери. Дреппер устало прикрыл глаза. Мама была бы рада узнать, что в один прекрасный день ее сын снова стал добрым христианином. Но это вера не помешает ему сделать все, чтобы Апокалипсис не состоялся.
Или был отложен на много лет.
«Прости, Боже. Надеюсь, отчаянно надеюсь, безумно и яростно надеюсь, что то, что сейчас происходит, это не воля Твоя. А просто испытание всем нам. Рядовой случай, а не финальный аккорд». Дреппер перекрестился. Аминь.
– Пора, время, – шепнул распорядитель. – Мы уже на двадцать пять минут опаздываем. Пресса сходит с ума. Еще чуть-чуть, и они нас разорвут.
Дреппер поднял голову. Распорядитель отшатнулся, увидев его взгляд.
– Хорошо, – смирно сказал распорядитель, – они могут еще подождать. Я передам… ээ… все передам.
– Я позвоню адмиралу, – сказал Дреппер. Набрал номер приемной президента и попросил к телефону Ференца. «Адмирал сейчас у президента», – был ответ.
Дреппер положил трубку, повернулся к Бёрду и Гобарту. Ну же, Грег. Надо решаться.
– Начинайте, – сказал он. Гобарт вздрогнул. Потом кивнул.

* * *

– Сенсация! Сенсация!
Иногда разведчику приходится принимать сложные решения на месте. Такая работа. Дреппер потер шрам над бровью. Опять заболела голова. Последние дни – как наказание.
За длинным столом на сцене сидел рыжеватый мужчина с лицом коммивояжера. Его кожа была белая и тонкая, словно прозрачная. Глаза голубые. Подбородок с ямочкой, но не с героической, наоборот, такую деталь внешности обычно приписывают злодеям. Эта ямочка словно делила его подбородок на две части.
– Мистер Гобарт! Мистер Гобарт! Вы действительно собираетесь сделать заявление об этом монстре?!
– К порядку! – повысил голос ведущий. – Господа журналисты!
– Мистер Гобарт, как вы связаны с чудовищем? Как вы его называете? Стариком?! Вы предсказывали его появление?
– Скажите, вы думали о том, что это пришествие Антихриста?!!
Распорядитель возмущенно выпрямился:
– Господа! Если вы не будете соблюдать процедуру, я попрошу охрану вас вывести. Мистер Гобарт. Мы готовы, можем начинать.
Эндрю Гобарт потер ладони, они вспотели. Не вовремя. Насколько он себя помнил, у него всегда потели ладони в ответственный момент. Но он всегда шел вперед. И не только потому, что видел высоко в небесах свою звезду, но и потому, что смелость всегда производит на людей впечатление. Даже идиот остается в людской памяти, если он смел…
Правда, все равно «идиотом», но все же.
Эндрю вдохнул, досчитал до пяти, медленно выдохнул. Мы готовы. Я готов. Он выпрямился и спокойно кивнул журналистам… Замелькали вспышки. Пых-пых-пых. Характерный треск сгорающих магниевых ламп. Почерневшие осколки падают на пол. По окончании пресс-конференции на полу останется много таких осколков. Словно сгоревшие человеческие мечты. Эндрю почувствовал, что внутри него все заледенело. Встряхнись, приказал он себе. Он знал, что, когда произнесет первую фразу, пути назад у него не будет.
Еще ни один человек не обманывал мир настолько по-крупному. Но я же не обманываю. Проклятые адмиралы Бёрд и Ференц. Это они меня заставили. Вперед!
Он сложил руки на столе, мысленно сосчитал до десяти. Главное, вести себя спокойно и уверенно. Остальное придет.
Несколько микрофонов перед ним издевательски наклонились, словно целились прямо в лицо. «Скажите нам правду, мистер Гобарт!»
Гобарт поднял взгляд. Он знал, как профессионально собрать внимание аудитории. «Сейчас я вас удивлю». Он почувствовал внутри нарастающий лихорадочный огонек азарта. О, вы удивитесь!
Журналисты все-таки не выдержали, начали выкрикивать с мест. Такой народ, нетерпеливый и наглый.
– Один вопрос, мистер Гобарт!
– Что вы хотите нам сказать?!
И даже:
– Чертов мошенник!
Наконец-то, подумал Гобарт. А я‐то думал, кто выкрикнет это первым.
Он прокашлялся. Прочистил горло.
– Тишина, пожалуйста! – повысил голос распорядитель.
Установилась напряженная тишина. Гобарт слышал стрекотание пленки в камерах, направленных на него. Изящный змеиный шорох, словно вечность наматывается на бобины. Скоро весь мир увидит это. И узнает, кто теперь его новый спаситель.
Он откашлялся, отпил воды из стакана. Журналисты ждали. Странно, что они больше не возмущались.
Видимо, акулы пера почувствовали безошибочным нюхом хищников, что в воде появилась кровь. Говорят, акула может почувствовать за несколько километров единственную каплю крови, упавшую в воду. Что ж… У Эндрю Гобарта есть для них целое ведро.
Целое огромное ведро жирной свиной крови.
Он отставил в сторону стакан, медленно вытер руки салфеткой. Обвел журналистов взглядом и заговорил:
– Привет! Спасибо, что пришли. Меня зовут Эндрю Гобарт. Я основатель «Науки настоящего мышления». Я пришел сегодня сюда, чтобы дать вам, всему миру, всем людям надежду.
– Нашелся Иисус, тоже мне, – приглушенно пробормотал кто-то в толпе журналистов. На него зашикали.
– Что вы хотите этим сказать? – обратился к нему распорядитель.
Эндрю внимательно посмотрел на мучительно замершую толпу журналистов.
– Вы все слышали, что произошло у берегов Канады? Я знаю, что это за существо и чем это грозит Америке. И всему человечеству.
Невероятная тишина обрушилась на Эндрю. В следующий миг толпа журналистов взорвалась криками:
– Что вы об этом знаете, мистер Гобарт?!
– Мистер Гобарт!
– Это конец света, мистер Гобарт?!
Эндрю ждал. Возмущение, ярость, подъем толпы опалили его лицо жаром. Но он знал, что поймал их на крючок. И не только их, но и тех, кто находится сейчас по ту сторону телеэкрана.
– Господа! – закричал распорядитель. – Господа, тишина! Имейте уважение! Иначе я буду вынужден удалить вас из зала!
Наконец порядок более-менее установился.
– Больше того, – продолжал Эндрю Гобарт. Его слова долетали до самых дальних уголков Америки. А скоро долетят и до самых дальних уголков мира. Возможно, даже до Советской России. Пусть «красные» послушают. – …Больше того, я знаю, как им управлять.
– Что? – журналист в первом ряду выронил карандаш.
И тогда толпа взорвалась, словно водородная бомба в полторы мегатонны.

* * *

– Дреппер, слышите меня?! Дреп… дреп… лло! – голос Ференца было тяжело узнать.
Связь сегодня отвратительная, подумал Дреппер. Он переложил трубку в другую руку, прикрыл глаза. Гладкий карбон трубки был неприятен на ощупь, пальцы стали влажными. Шум из конференц-зала наплывал тяжелыми, ватными волнами. Дреппер усилием воли выпрямился. Адская боль пульсировала в его голове, как раскаленный добела металлический клин.
– Да! Слушаю! – сказал он, зажал другое ухо рукой, чтобы хоть что-то слышать. Через коридор он видел, как журналисты осаждают Гобарта, но тот держится достойно. Молодец, рыжий.
Там что-то происходило. Никогда не видел такой концентрации эмоций, подумал Дреппер. Значит, адмирал был прав. Это должно сработать.
– Айк дал разрешение? – спросил Дреппер. – Алло, адмирал! Плохо слышно! Алло!
Гул голосов заглушил ответ. Кажется, Ференц сказал: «Айк за». То есть президент Эйзенхауэр благословил их начинание. Их аферу.
– Мы уже начали, сэр. Гобарт на сцене.
– Что же вы наделали, Грег? – сказал Ференц. Голос контр-адмирала звучал необычно, почти умиротворенно.
Дреппер сначала не понял. Но почему-то вдруг представил глаза адмирала за стеклами очков. В них была печаль.
– Сэр?
– Айк не дал добро на операцию. Слышите, Грег? Президент не санкционировал операцию. Остановите Гобарта и сворачивайтесь под любым предлогом, не знаю. Устройте пожарную тревогу или еще что. Придумайте сами. Вы это умеете.
– Сэр, – сказал Дреппер. Пауза была многозначительной.
– Да, слушаю.
Дреппер собрался с силами.
– Боюсь, уже поздно, сэр, – сказал он.
Ференц помолчал.
– Нас распнут, – сказал он медленно. – Дреппер, вы это понимаете? Грег! Отвечайте же. – И через паузу: – Что же мы наделали…
– Операция «Немыслимое» началась, сэр, – сказал Дреппер и положил трубку.

* * *

Над островом Свободы ветер качает черно-белые пальмы. Если смотреть против солнца, видны только их резные силуэты.
Низкие заросли тростника расступаются перед лодкой, медленно плывущей вдоль русла небольшой реки. Врезанные в голубое небо, качаются пальмы. Это Куба. Куба. Куба.
Синюгин встает, потом снова садится. Радуешься как мальчишка, говорит он себе, но снова порывается встать. Крупные москиты, похожие на озверевших империалистических комаров, пикируют на незащищенную шею капитана. Твою дивизию, Синюгин хлопает ладонью по потной шее. Жара. Свежесть от моря сменяется душным влажным ароматом болот. Лодка продолжает двигаться. Синюгин наклоняется, и ветка какого-то коричнево‐розового, словно рука с содранной кожей, дерева проплывает над его головой. Голова Синюгина (драгоценная, как считает сам Синюгин) прикрыта от бешеного карибского солнца соломенной шляпой.
Синюгину хочется окликнуть кубинца и спросить, как его дела. Кое-что по-испански он все-таки знает.
Но пока он еще «алеман», то есть иностранец, и не стал «амиго», другом, ему приходится молчать. Угольно-черный, как эбеновое дерево, про которое Синюгин читал в романах Буссенара и Жюля Верна, кубинец-проводник неторопливо действует длинной жердью, отталкивая лодку то от дна, то от берега. Куба, любовь моя. И прочие радости. Солнце наконец сменяется влажной, блаженной тенью, и Синюгин облегченно вздыхает, словно нес солнце, этот огромный раскаленный шар, на собственных плечах.
А потом снова вспоминает. Я на Кубе. На Кубе. Хосе Марти-и‐Перес, Кастро, Камило Сьенфуэгос, Че Гевара. Танцующие мулатки. Свобода. Равенство. Земля крестьянам.
Амиго. Друг. Самое важное на Кубе слово.
Синюгин снова хлопает себя по руке. Проклятые москиты! В тайгу бы вас, в русскую. Под Иркутск. Поморозить крылья. Синюгин вздыхает. Где-то далеко, в другом полушарии, в другой жизни остался Советский Союз. Иркутск… и Москва.
Пигалица. Мари-Маринелла.
«Синюгин, а теперь по-испански», – слышит он как наяву знакомый голос.
Вот вырастет она, думает Синюгин, всех мужиков с ума сведет.
А потом вдруг понимает, что этого никогда не случится.
И только сейчас, за тысячи километров от Москвы, за тысячи километров от Советского Союза, далеко-далеко от дома на Котельнической набережной, от поливальных машин, от мокрых ног и брызг счастья и босых ножек под ситцевым платьем… он начал вдруг понимать, что больше ничего не будет.
Совсем.
Пустота.
Ничто.
Не будет пигалицы с ее большим ртом и недовольной гримаской. «Синюгин, будьте так добры улыбнуться и не портить мне вечер!»
Лодка мягко уткнулась в берег, и Синюгин очнулся. И понял, что уже давно стискивает остатки зубов. До скрипа. С усилием разомкнул челюсти, скулы свело от напряжения.
Москва.
Вкус грушевой газировки.
Мокрые ноги.
Мокрые камни брусчатки.
А где-то – уже недалеко от Кубы – надвигается из мокрого ледяного тумана чудовищный и невообразимый (несколько километров в высоту!) Старый Дядюшка, или просто Старик, как называют его штатовцы. Дядя Степа, как называют его в «Группе 30». И вместе с ним грядет волна. Волна ужаса. Синюгин сейчас почти физически ощутил пронизывающую все и вся жутковатую, склизкую, словно жабья слизь, пелену ужаса.
И это надоедливое «зззз» где-то на грани слышимости. Постоянное, словно гудение москитов где-то за спиной и справа. Синюгин дернул плечами, сбрасывая дурацкое ощущение.
Даже гусиной кожей покрылся, надо же.
– Амиго! – позвал его молчаливый кубинский проводник по-испански. – Приехали.
Синюгин усилием воли стряхнул наваждение, собрался. Рюкзак весил привычно, знакомой успокаивающей тяжестью давил на плечи.
Если бы не влажность, было бы совсем хорошо.
Лодка уткнулась носом в берег. В следующее мгновение Синюгин перепрыгнул на землю. Проводник только поднял брови и засмеялся, сверкая белыми, красивыми, как жемчужины, зубами. Синюгин даже позавидовал мимоходом. Эх.
Потом вспомнил, какая гигантская тварь надвигается из морской дали, покачал головой. Заставил себя встряхнуться.
«Не бойся, кубинский друг», – подумал Синюгин, хотя проводник, скорее всего, даже не подозревал, что должен чего-то бояться. Синюгин потянулся и засмеялся. Хорошо-то как. Потом, наверное, будет плохо… А сейчас очень хорошо.
– Муй бьен, амиго! – сказал он кубинцу.
– Муй бьен!
«Кубу мы Дяде Степе не отдадим.
Обойдется, мокрорылый».
Синюгин пошел за проводником и неожиданно для себя запел песню, которую, кажется, слышал только пару раз в жизни:

В колхозном поселке, большом и богатом, 
Есть много хороших девча-ат, 
Ты только одна-а, одна виновата, 
Что я до сих пор не жена-ат. 

Продолжение следует